— Отсохни твой язык! Дракона ты бы палкой не вырубил.

— А девка кто?

— Та ведьма она, — раздаётся надтреснутый от старости голос. — А этот из наших был. Костюмчик на нём до боли знакомый. Вон, нашивка сбоку, знак принадлежности к клану.

— Больно молод он для твоего ровесника, Хьёрхе, не находишь?

— Так ведьма тоже старуха давно, а вон, какую молодуху из себя сотворила. И его, поди, тоже. Говорю вам, это наш Валенцо, изменщик и предатель. С рабыней сбежал, прихватив все брильянты, ещё лет двадцать назад. Хорошо устроился — и бабу уволок, и своих обчистил. Чтоб его черти забрали!

Старик сплёвывает, остальные ржут.

А я осознаю, что полоумный старый разбойник принимает меня за Урухвильду, а Хитэма — за её мужа.

Каким-то чудом короля не узнаю́т.

Может, здешние обитатели просто не знают, как он выглядит. А может, не признаю́т из-за щетины, скрывающей лицо.

Во дворце Хитэм ходил лощёный, всегда гладко выбритый.

А сейчас он обросший, такой же немытый как остальные, со спутанными волосами и в дешёвой одежде.

Неудивительно.

— А с девкой что делать? По кругу пустить, к другим шлюхам отправить?

— Понравилась — забирай себе. Я с ведьмами делов не имею. Такая порчу наведёт, никогда больше стручок не встанет.

Все ржут более кисло и нестройно, и только один с явным вызовом бросает:

— Ой, и суеверные вы нелюди. А мне плевать. Девчонка в самом соку, молодая, наверняка не растянутая. Рискну.

— Тебе видней, — скептически отзываются разбойники, расходясь. — Но я бы избавился от неё как можно скорей.

Слышу чуть отдалившиеся голоса: отойдя, разбойники обсуждают предстоящий делёж награбленного.

Дверца с ржавым скрежетом открывается, половицы подо мной подрагивают от шагов.

С трудом разлепляю глаза и обнаруживаю себя в одной из клеток. Я в ней одна, руки привязаны над головой к перекладине. Во рту кляп из вонючей тряпки. Солнце печёт, левую сторону лица обжигает.

Пахнет лошадиным навозом и человечьими отходами. Дымом, порохом и костром. И кровью.

Бродят люди, занимаются своими делами. Всем плевать, что тут, в этой клетке творится.

Мы посреди «города», наспех организованного в покинутой, разрушенной крепости. В одном из старых форпостов.

Мощные стены местами осыпались, но ещё стоят, неподвластные времени. Мостовая на площади заросла травой. Старые пушки ржавеют возле бойниц.

Из одной такой Хитэма и подстрелили, похоже.

На меня падает тень, и я испуганно поднимаю взор. Уперев руки в бока, надо мной нависает мужик. Тяжело дышит, со свистами.

Пивной живот, щёки круглые и розовые. От испарины кожа поблёскивает. Воняет от него мочой и дешёвым ромом. Омерзительно.

— Ну что, ведьма, даю тебе шанс продлить свою жалкую жизнь, — хватается за свой ремень и расстегивает его. — Ублажишь так, чтобы мне понравилось, и я тебя себе оставлю. Будешь как сыр в масле кататься, при одном хозяине. А вздумаешь кусаться, я тебя силой возьму и в общий барак отправлю. Туда наши собратья по три раза на дню захаживают, станешь дыркой для всех сразу.

И ржёт мерзко:

— Ну, или тебя просто убьют. Потому что ведьм здесь не привечают.

Я мычу, когда этот ублюдок грузно бухается на колени и раздвигает мне ноги. Изворачиваюсь и пинаю его в толстое брюхо, он охает и пошатывается.

— Ах ты сука! — шипит боров, хватает за лиф платья и попросту его рвёт.

Грудь вываливается наружу, по моим щекам бегут слёзы. А глаза этой свиньи наливаются тошнотворной похотью.

Слышу лязг цепей и поворачиваюсь на звук.

Вижу Хитэма привязанным к столбу. На запястьях — тяжёлые стальные оковы. В волосах и на лице запеклась кровь.

Он медленно поднимает голову и первым делом на меня смотрит. В его глазах — осознание, шок, потом боль.

И теперь я о многом жалею, что сделала и не сделала.

Что не отдала ему вчера девственность.

Он бы был со мной нежен, а этот разбойник изнасилует с особой жестокостью. Моя жизнь будет разрушена, даже если я останусь жива.

Что поила истинного болотником, притупляющим связь с драконом. В человеческом облике он не сможет дать бандитам отпор.

Хитэм переводит взгляд на пыхтящего борова, готовящегося надругаться надо мной, и его верхняя губа по-звериному дёргается, обнажает зубы. Глаза темнеют. Наливаются дикой, устрашающей яростью.

Он дёргается вперёд и с удивлением оглядывается на цепи, которые его держат.

— Ты смотри-ка, опять этот зверюга очнулся, — поворачивается к столбу один из разбойников, в его голосе слышится искреннее недоумение. — Принесите-ка мне что-нибудь поувесистей.

— Да ты чо, дурак, — отвечает другой со смешком. — Если это предатель Валенцо, пусть смотрит, как его старуху-молодуху оприходуют.