— Положи и уйди, — строго выговаривает, когда я раскрываю полотенце, предлагая нырнуть ко мне в объятия.

— Ножки перепачкаешь, — мягко говорю, вкрадчиво. Глаза в глаза.

Она даже теряется. Тонет в моих глазах, завораживается. Мы друг на друга странно влияем.

— Ты совсем обнаглел! — обиженно произносит и ножкой топает. — Я сама!

— Ну дай донесу, — канючу, как капризный ребёнок.

Закатывает глаза.

— Это неприлично! — отчитывает очень серьёзно, аж брови сводит. — Так не делается.

— Ой, да что я там не видел, — отмахиваюсь якобы равнодушно, а сам балдею оттого, как густо Эль сразу краснеет.

И видел уже, и трогал, и удовольствие оба получили. Ну чего выделывается?

— Обещаю сильно не лапать! — вру, даже не моргнув.

— Поклянись… чем-нибудь, — смотрит так пристально, с прищуром, кусает свои пухлые губы.

А я вспоминаю, как целовал её возле дома. И как она отвечала, даже не задумываясь… первые пару минут.

А потом всё, опомнилась. И как вцепится мне в щёку!

Коготки у нее острее, чем у кота! До сих пор кожу щиплет.

— Клянусь чем-нибудь, — повторяю я абсолютно серьёзно, ни один мускул не дрогнет.

Не выдерживает. Смеётся.

А я, пользуясь благоприятным моментом, решительно шагаю вперёд, укутываю её махрой и вытягиваю из лохани под сдавленный визг.

— Держу, — обещаю не уронить, хотя брыкается так, что едва держу.

— Я дозволения не давала! — возмущается, но к груди моей доверчиво льнёт и ножки скрещивает, поджимает ближе к животу.

И такой уязвимой сразу становится, хочется обнять и защитить от любой напасти. Что со мной происходит?

— «Дозволения», — повторяю я пафосно, пародируя её интонацию. — Ты вроде не королева, откуда такие манеры?

Поджимает губы и отворачивается, хотя ничего такого я не сказал. Зачем обижаться на правду?

— Ты ответь мне, — несу девочку через сад и стараюсь отвлечься от мысли, что под махрой она голая. У меня стоит. Болит. Ноет. Хоть вешайся. — Точно я не женат на ведьме твоей?

Поворачивает голову и смотрит так, словно душу наизнанку мне выворачивает и грязь всю на стол вытряхивает. Глаза у неё бездонные, как синее небо. Чистые.

Но сейчас отнюдь не невинные. Хитрые.

Складывает губы в трубочку, раздумывая, что же ответить. Размазать меня или пощадить всё-таки.

Маленькая, вредная стервочка, так и хочет соврать, вижу ведь. Думает, дурочка, что это меня остановит от поползновений.

— Точно, — отвечает нехотя, с тяжёлым вздохом, словно от самого сердца отрывает правду. — Её муж на моих глазах умер, мы вместе его хоронили. Так что… не нервничай.

— Не буду, — прижимаю теснее к своей груди и втаскиваю ношу в дом, с наглой улыбкой несу её прямо на свою кровать.

Ладно, это её была кровать. Но сейчас-то моя.

— Здесь сегодня ночуешь, — заявляю твёрдо и силой удерживаю, припечатываю к матрасу за бёдра. В глаза смотрю.

Руки не распускаю, но взглядом понять даю, что больше не отпущу.

— А ты где будешь спать? — хлопает невинными глазюками, прикидываясь дурочкой.

~ Хитэм ~

— Тоже здесь, — пресекаю возможные возражения.

— Ну уж нет! — задирает нос оскорблённо.

— Я же сказал, что женюсь, — не даю вырваться и избежать серьёзного разговора. — Значит, женюсь. Завтра же в храм съездим. Хватит уже от меня бегать. Я тебя хочу!

И пальцами сжимаю легонько, давая прочувствовать.

Краснеет густо, дразнит мои ноздри женственным запахом шоколада и персика.

— Мы уже обсуждали это. Я не хочу, — поджимает губы и махру до шеи натягивает.

А я и на руки залипаю. Кожа гладкая, нежная, так и хочется языком по ней провести. Прикусить легонько и мурашки губами собрать.

Возбуждаюсь уже от всего, совсем с катушек слетел. Даже от вида тонких запястий!

— Что бы я ни сделал — это в прошлом, — обещаю твёрдо, её взгляд удерживая. — Впредь я буду хорошим.

— Это до первой юбки? — вскидывается ревниво.

Задираю бровь, не понимая, чего она привязалась ко мне именно с этой претензией. Потому что мужик видный, что ли?

— С нами сегодня в повозке ехали пять полуголых женщин. Что-то я не припомню, чтобы засмотрелся хоть на одну. А на них и юбок-то не было, одно лишь недоразумение.

— Хм, — задумывается моя Эль, что не такой уж я и плохой. — Прости, но тебе всё равно нет веры.

— Это ещё почему? — срываюсь и злюсь. — Что ты такая неприступная и колючая?! Может, тебя обидел кто, а ты на меня переносишь?

— Да, обидел! — выплёвывает обвинение.

В глаза смотрит так, будто это я. Буравит, не отводит свои синие омуты. В них плещется что-то дикое: возмущение, ненависть.

— У меня жених есть! — выпаливает.