Мой вопрос повисает в тяжелом, ледяном воздухе, смешиваясь с шумом ливня.

Джаред долго молчит.

— Вот для этого я тебя и привез сюда, — наконец произносит он, и его голос звучит так глухо и безжизненно, что у меня по спине пробегает мороз. — Как только ты вытащила меня с того света, и моя голова прояснилась, я отдал приказ Тайной Канцелярии узнать правду.

Он медленно поворачивает ко мне лицо. В его золотых глазах плещется такая беспросветная бездна, что мне хочется отступить на шаг.

— На самом деле, Эола никого не спасла. Ее младший брат… не сбежал. Он умер здесь.

У меня подкашиваются ноги. Я судорожно вцепляюсь побелевшими пальцами в полы его теплого плаща, чтобы не осесть на мокрую землю.

— Барон Эшворд был чудовищем, — с нескрываемой, клокочущей ненавистью чеканит Джаред, сжимая кулаки так, что на них вздуваются вены. — Жестоким садистом и конченым алкоголиком. Когда у мальчика начинались приступы... его собственный отец избивал его, потому что мальчик кричал и «мешал ему спать». А потом запирал его в подвале.

Я зажимаю рот ладонью, сдерживая рвущийся наружу всхлип.

Мое сердце врача, мое женское сердце просто разрывается от этой дикой, нечеловеческой жестокости.

— Эола была бессильна защитить его. — роняет Джаред, — Канцелярия нашла в ее старых вещах следы сильнейшего сонного зелья на основе блeднoй пaгaнки. Она не вылечила его. Она совершила акт милосердия.

Слезы, горячие и горькие, смешиваются с дождем на моих щеках.

Джаред вдруг делает то, чего я никак не ожидала от надменного, гордого Герцога. Он медленно опускается на одно колено перед крошечной, безымянной могилкой.

Прямо в грязь. ПОд проливным дождем.

— Я знаю, каково это, — голос Джареда ломается, превращаясь в болезненный шепот. — Быть ребенком, чья боль вызывает у собственных родителей только отвращение и ненависть.

Он поднимает голову, подставляя лицо ледяным каплям.

— Моя собственная мать смотрела на мои мучения и видела в них угрозу. Она боялась, что это проклятье перекинется на остальных членов рода. Поэтому, как только лекари и маги развели руками, сказав что не могут развеять мое проклятье, она вытащила меня на самый верх башни и попыталась сбросить вниз. Чтобы «очистить кровь рода».

Для меня эти слова — как удар под дых.

Я перестаю дышать.

Весь тот жуткий образ безжалостного тирана и монстра рушится прямо на моих глазах, разлетаясь в мелкую пыль. Я больше не вижу перед собой жестокого хищника, похитившего меня.

Я вижу преданного, искалеченного маленького мальчика.

Ребенка, которого пыталась лишить жизни собственная мать, и которому пришлось стать самым страшным чудовищем в этом мире, просто чтобы выжить.

— Этот мальчик не выжил, — Джаред опускает тяжелую ладонь на мокрый камень могилы. — А я — выжил. И стал таким же монстром, как те, кто меня окружал.

— Но почему... — всхлипываю я, пораженная этой жуткой правдой. — Почему она солгала отцу? Почему сказала, что вылечила его и он сбежал?

— Потому что это был её единственный шанс выжить, — глухо отвечает он, глядя на землю. — Если бы этот садист узнал, что она отравила своего брата, лишив его любимой груши для битья — он бы забил её насмерть в том же подвале. Или сдал бы страже как отравительницу.

Пазл в моей голове складывается с оглушительным, жутким стуком.

— Она думала, что эта ложь спасет ее... — в ужасе шепчу я, прикрывая рот ладонью. — Но вместо этого... ее отец понял, что «лекарство» от благородной болезни стоит золота. Он понял, что может это продать.

— И он продал ее мне, — Джаред поднимает на меня потемневшие, полные боли глаза. — А она не противилась уезжать со мной, потому что это было лучше, чем остаться с отцом-монстром.

Мой мозг врача мгновенно ставит диагноз: тяжелейший ПТСР. Сломанная психика жертвы домашнего насилия, попавшей в новый, еще более страшный капкан.

— Она не скрывала от тебя секрет... — меня душит глубокая, пронзительная жалость к бедной девушке. — У нее его просто не было. Но она знала: как только ты поймешь, что лекарства нет, что все это обман... ты ее убьешь. И поэтому она сбежала.

Джаред зажмуривается. Его челюсти сжимаются так сильно, что я слышу хруст.

Осознание этой страшной правды бьет по нему с сокрушительной силой.

Джаред не кричит. Он не заламывает руки в приступе картинного раскаяния.

Он медленно поднимает голову.

В его потемневших, золотых глазах плещется такая пронзительная, темная и глубокая боль, что у меня сжимается сердце.

— Если бы я только знал... — хрипло, едва слышно произносит он, глядя сквозь меня. — Я не видел в ней испуганную девочку. Я видел лишь запертый сундук с моим лекарством. Я был абсолютно ослеплен болью и страхом стать тем самым чудовищем, которым всегда видела меня родная мать.

Он переводит взгляд на грязный, размытый дождем холмик.