— Во-первых, я не могу гарантировать стопроцентного исцеления, — говорю я твердо, как привыкла говорить с пациентами. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы остановить болезнь и облегчить ваши страдания, но я не волшебница. А во-вторых… мое положение в этой лечебнице, скажем так, весьма шаткое. У меня нет доступа к медикаментам, я не могу отдавать распоряжения. Если мне понадобится что-то серьезное для вашего лечения, вам придется как-то уладить этот вопрос с Архилекарем.

Дамиан усмехается, и от его былой напряженности не остается и следа.

— С Ронаном? — говорит он. — Считай, что это не проблема. Я с ним договорюсь. А вот насчет первого…

Он вдруг замолкает по его лицу пробегает тень затаенной боли, от которой мое сердце сжимается.

— Я согласен, — тихо выдыхает капитан. — Хоть и надеюсь, что ты сможешь избавить меня от этого проклятия навсегда. Но даже если ты хотя бы поможешь мне… замаскировать его, чтобы я мог и дальше служить, этого будет достаточно.

Мы закрепляем над договор молчаливым кивком.

— Итак, лекарь, — Дамиан снова усмехается, но на этот раз — искренне и довольно. — Что от меня требуется?

— Во-первых, одеться, — не могу я удержаться от легкой усмешки. — А во-вторых, рассказать мне все с самого начала. Мне нужен полный анамнез… в смысле, история болезни.

Он усмехается и, подхватив с кресла простую больничную рубаху, набрасывает ее на свои мускулистые плечи.

— Все началось года два назад, — начинает он. — Во время стычки с горцами на северном перевале. Мне в бедро угодил арбалетный болт. Рану зашили, все зажило. Но через несколько месяцев начались… странности.

Он хмурится, подбирая слова.

— С тех пор моя нога будто живет своей жизнью. Я могу ходить, могу стоять часами на посту. Но стоит мне побежать или просто дать резкую нагрузку на учениях, как икру пронзает такая дикая, жгучая боль, будто ее разрывают изнутри раскаленными щипцами. Мне приходится останавливаться, делать вид, что я поправляю сапог, и просто стоять, стиснув зубы, пока она не пройдет. На последней тренировке новобранцев был сущий ад. Я едва не выдал себя перед своими же людьми.

— Собственно, из-за этой боли в ноге я и оказался здесь, — добавляет он, и его голос становится глухим от сдерживаемой ярости, — Во время спарринга ногу свело в самый неподходящий момент и я на секунду потерял концентрацию. Мой противник ударил меня эфесом меча в грудь, и я заработал «Сердечный полог», который едва не отправил меня на тот свет. Я не могу позволить, чтобы это повторилось! Я не могу рисковать своими людьми из-за того, что мое тело меня предает!

Я слушаю его, и чувствую, как все кусочки головоломки встают на свои места. Травма бедра в анамнезе… перемежающаяся хромота… зависимость от нагрузки…

Это — как я и думала, это классическая сосудистая патология.

Скорее всего, тот арбалетный болт повредил артерию, вызвав образование рубцовой ткани, которая со временем сузила его просвет.

Или, что еще вероятнее, спровоцировал развитие хронического воспаления стенки артерии — облитерирующий эндартериит. Из-за чего теперь кровь просто не может в достаточном количестве поступать к мышцам при нагрузке, вызывая эту дикую боль.

Я усаживаю его на кровать.

— Позвольте, капитан.

Я опускаюсь на колени и осторожно осматриваю его ногу. Шрам почти незаметен на его мускулистой ноге. Я осторожно провожу рукой по его голени, затем по другой, здоровой.

Так и есть.

Кожа на больной ноге на ощупь заметно холоднее. Признак плохого кровоснабжения. Затем мои пальцы находят артерию под коленом, а затем — на стопе.

Пульсация слабая, нитевидная, почти отсутствующая по сравнению со здоровой ногой.

Диагноз ясен.

Я поднимаюсь.

Внутри меня — странная смесь облегчения и тяжести.

Я знаю, что с ним. И я знаю, как это лечить, но…

— У меня для вас две новости, капитан, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Хорошая и плохая.

— Начинай с хорошей, — усмехается он, но я вижу, как напряглись его плечи.

— Хорошая новость в том, что я знаю, что это за болезнь и как ее можно устранить. Причем, полностью.

В его серых глазах вспыхивает такая яркая, такая отчаянная надежда, что мне даже становится неловко за те слова, которые я должна ему сказать дальше.

— Это же… это же великолепно! — выдыхает он. — Это лучшая новость за последние два года! Считай, что я твой должник на всю жизнь!

Вот только я не разделяю его восторга.

— И в чем же тогда плохая новость? — спрашивает Дамиан, чувствуя, как изменилось мое настроение.

Я отвожу взгляд.

Я молчу, тщательно подбирая слова. Потому что я не знаю как правильно сказать ему такое…

Я замираю, потому что не знаю, как объяснить ему всю чудовищность ситуации.

Как сказать этому человеку, привыкшему к простым и понятным вещам — мечам, приказам, сражениям, — что излечение от его недуга в этом мире находится на грани возможного?

Пусть его случай запущен и осложнен воспалением, операция, которая нужна капитану, по сути своей не самая сложная.