Воздух внутри экипажа густой, наэлектризованный, его хоть ножом режь. Мы едем уже несколько часов, и за всё это время Джаред не проронил ни слова.

Он сидит напротив, погруженный в глубокую, непроницаемую тень, и только его горящий золотом взгляд время от времени скользит по моему лицу.

Меня начинает бить мелкая дрожь.

За окном сгущаются сумерки и начинается холодный, косой дождь, яростно барабанящий по крыше. В карете становится промозгло, но я прекрасно понимаю, что меня знобит не столько от сырости, сколько от натянутых до предела нервов и близости этого мужчины.

Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь, и вдруг краем глаза улавливаю движение.

С пугающей, бесшумной грацией истинного хищника Джаред поднимается и пересаживается на мое сиденье, оказываясь непозволительно близко.

Я инстинктивно вжимаюсь в угол, ожидая давления, но он не набрасывается. Он вообще ко мне не прикасается.

Джаред молча снимает с широких плеч свой тяжелый, подбитый мехом плащ и одним плавным движением укутывает меня.

Он не спрашивает разрешения.

Не произносит дежурных фраз.

Просто берет и делает.

Меня мгновенно окутывает его запах — густой, терпкий аромат морозного ветра, дорогой кожи и чего-то дикого, сводящего с ума.

Я буквально тону в этом запахе, зарываясь носом в воротник плаща. Близость его огромного, обжигающе горячего тела, от которого исходит абсолютная, первобытная сила, вдруг дарит мне почти сумасшедшее чувство безопасности.

Контраст между его репутацией жестокого монстра и этой молчаливой, бережной заботой с треском ломает мои внутренние барьеры.

Я прикрываю глаза и, кажется, впервые за эту поездку спокойно выдыхаю.

Через некоторое время карета останавливается с глухим скрипом.

Дверца распахивается.

В лицо бьет ледяной ветер.

Я выглядываю наружу и ежусь.

Мы стоим перед мрачным, покосившимся и откровенно запущенным особняком, который больше похож на гниющий склеп, чем на родовое гнездо дворян.

— Поместье Эшвордов, — объявляет Джаред, — Место, где выросла Эола. Место, откуда всё началось.

Джаред спрыгивает в грязь и подает мне руку.

Он делает это как истинный, безупречный аристократ. Его сильные, горячие пальцы уверенно смыкаются на моей ладони, помогая спуститься.

Но он ведет меня не к крыльцу особняка. Мы сворачиваем в густую, заросшую чащу старого парка.

Дождь усиливается, но Джаред ведет меня не к дому. Он уверенно шагает в густую, заросшую чащу старого парка, увлекая меня за собой.

Мы останавливаемся на небольшой поляне под раскидистым дубом.

Я опускаю взгляд и вижу у самых корней дерева крошечную, едва заметную в высокой траве и полностью заросшую плющом могилу.

Она безымянная. Лишь покосившийся серый камень без каких-либо надписей.

Джаред отпускает мою руку.

Его профиль в полумраке кажется высеченным из серого камня.

— Я приехал в эту грязную дыру несколько месяцев назад, — начинает он. Его голос звучит сухо, жестко, абсолютно безэмоционально, но от этого холода мне становится не по себе. — Я был в таком отчаянии, что готов был поверить любому проходимцу. Мое проклятье... эта агония... она сжирала меня заживо. Я чувствовал, будто теряю рассудок. И тогда до меня дошли слухи о девушке, которая знает секрет исцеления. Об Эоле.

Дождь стекает по его темным волосам, но он даже не моргает, глядя на безымянный холмик.

— Барон Эшворд, ее отец, встретил меня пьяным, в грязном камзоле, — с презрением цедит Джаред. — Он буквально валялся у меня в ногах, хватая за край плаща, и клялся жизнью, что его дочь нашла лекарство.

Джаред переводит на меня свой потемневший взгляд.

— Я спросил его, чем он может это доказать. И этот мерзавец рассказал мне историю о младшем брате Эолы. О мальчике по имени Лео, который якобы страдал точно таким же проклятьем, что и я. Те же приступы. Та же боль, сводящая с ума.

У меня перехватывает дыхание. Я плотнее кутаюсь в его плащ, слушая эту жуткую исповедь.

— Эшворд клялся, что Эола вылечила своего брата и помогла ему сбежать из этого дома, — Джаред сжимает кулаки так, что трещит кожа перчаток. — Я поверил и пошел на сделку с этим жалким алкоголиком. Я даровал ему титул Графа, осыпал золотом и согласился на этот брак с его дочерью... только ради одной, жалкой искры надежды на то, что она прекратит мою агонию.

Я слушаю его и чувствую как многое из того что я знала… вернее, думала что знаю о Джареде, меняется. Он был отчаявшимся, загнанным в угол человеком, который женился не из-за прихоти, а от безысходности.

Мое сердце врача болезненно сжимается от жалости.

— Но если Лео сбежал... — тихо спрашиваю я, глядя на поросший плющом холмик. — Чья тогда это могила?

Дождь с силой бьет по мокрым листьям над крошечным холмиком.