Холодный ужас, куда более страшный, чем вода из ведра, медленно ползет вверх по моему позвоночнику.

Я не просто в чужом месте. Я в чужом теле.

И, кажется, у его хозяйки очень, очень большие проблемы

Мужчина, которого назвали «ваша светлость», презрительно фыркает, одним движением отметая подобострастные оправдания женщины в рясе.

— Хуже, Агнесса. Гораздо хуже, — роняет он, и в его низком голосе звенят нотки стали.

Он делает шаг ко мне, нависая, словно грозовая туча. Запах от него странный — дорогая кожа, озон после грозы и что-то еще, неуловимо-острое, хищное.

Он смотрит на меня сверху вниз, его ледяные глаза, кажется, пытаются пробурить во мне дыру, заглянуть в самую душу.

Мой внутренний хирург инстинктивно ставит диагноз: классический психопат с манией величия. Держаться подальше.

Но куда тут денешься из тесной кельи?

— Отвечай мне, Эола. Ты меня узнаешь? — вопрос звучит не как вопрос, а как приговор, который я должна подтвердить.

В голове пустота.

Я честно пытаюсь найти ответ на этот вопрос, вспомнить это лицо, но в голове только заученные схемы сердца и усталые лица коллег.

Я вижу его впервые в жизни.

И лгать мне кажется глупым.

— Нет, — отвечаю я твердо, встречая его взгляд. — Я не знаю, кто вы.

Тишина, повисшая в келье, становится густой и тяжелой.

Женщина, Агнесса, ахает за его спиной.

Я же, пользуясь паузой, решаю прояснить главный для себя вопрос.

— Послушайте, все это очень… интересно, но у меня нет на это времени. Мне нужно вернуться в свою операционную. Объясните, что это за дурацкий перформанс и прекратите, бога ради, уже этот цирк!

Слово «перформанс» срывается с языка само собой.

Лицо его светлости (кажется, так раньше обращались к герцогам, нет?) на мгновение застывает в недоумении, но оно тут же сменяется выражением слепой неконтролируемой ярости.

Его рука взлетает так быстро, что я не успеваю даже дернуться.

Сухой, отвратительный хлопок пощечины эхом разносится по келье.

Голову мотает в сторону с такой силой, что в шее что-то хрустит, а в глазах взрываются ослепительные искры.

Я теряю равновесие и, зацепившись ногой за мокрый подол рубахи, с размаху лечу обратно на мокрый каменный пол.

Звон в ушах. Жгучая, пульсирующая боль на щеке. Во рту солоноватый привкус крови — я, кажется, прикусила щеку изнутри.

Унижение и гнев душат меня, перехватывая дыхание.

Рукоприкладство! Да что он о себе возомнил?

Я, Ольга Владимировна, пятьдесят лет, ни разу в жизни не знавшая физического насилия, лежу на грязном полу у ног этого дикаря. Возмущение захлестывает меня, вытесняя страх.

— Да вы... вы вообще в своем уме?! Руки распускать! — шиплю я, пытаясь приподняться на локтях. — На вас в суд подать мало!

Но он не дает мне закончить.

Мужчина плавно, с хищной грацией, опускается на одно колено рядом со мной. Его лицо оказывается так близко, что я могу разглядеть крошечный шрам у самого края его глаза и серебряные искорки в грозовой серости радужки.

От этой близости по телу пробегает волна липкого, животного страха. От этого мужчины прямо таки разит опасностью.

Его рука молниеносно впивается в мои мокрые волосы. Он грубо наматывает прядь на кулак, заставляя меня вскрикнуть от боли и запрокинуть голову.

— Замолчи! — произносит он тихим, смертельно-спокойным шепотом, который страшнее любого крика. — Еще одно слово, и от тебя даже пепла не останется.

Угроза странная. При чем тут пепел? Он что, собирается меня сжечь?

Но глядя в его абсолютно серьезные, холодные глаза, я понимаю — как бы там ни было, но этот человек не шутит.

Он способен на все.

Страх сковывает ледяными цепями, парализуя волю и отключая мысли.

Мужчина смотрит мне прямо в глаза целую вечность, словно смакуя мой ужас.

— Какое же ты жалкое, ничтожное создание, — выплевывает он мне в лицо, и в этих двух словах столько презрения, что оно ранит сильнее пощечины.

Жалкая? Ничтожная?

Я, спасшая столько жизней?!

Внутри все клокочет от желания высказать ему все, что я думаю о нем и его манерах, но стальная хватка на волосах и смертельный холод в его взгляде парализуют волю.

А потом он так же резко поднимается, брезгливо отряхивая руку, словно прикоснулся к чему-то грязному.

Не оборачиваясь, он бросает Агнессе:

— Идем, — после чего тут же выходит из кельи.

Женщина кидает на меня злорадный взгляд и юркает за ним.

Тяжелая дубовая дверь захлопывается с оглушительным грохотом. Скрежет задвигаемого снаружи засова звучит как финальный аккорд.

Я остаюсь одна.

В тишине, холоде, с горящей щекой и гулким эхом унижения в душе.

Что это было? Кто эти люди? И что, черт побери, происходит?