— Я давил на нее. Угрожал, — слова даются ему с трудом. — Я думал, она бросает мне вызов. Я смотрел в ее глаза там, в комнате, и видел дерзость и упрямство, тогда как на самом деле это был лишь страх и злость на отца, на то, через что он заставил ее пройти. Теперь я понимаю, почему она так отчаянно твердила, что лекарства нет. Но уже поздно… Моя слепота сломала ее окончательно. И едва не сломала тебя.

Его взгляд снова возвращается ко мне, обжигая чувством вины.

Он делает судорожный вдох.

Вода стекает по его лицу, смешиваясь с чем-то, что драконы никогда не показывают простым людям.

— Это мой грех, — Джаред произносит это как приговор самому себе. Тяжело, бесповоротно, принимая всю ответственность. — И я не смогу его искупить. Но я клянусь своей кровью: я больше никогда не позволю своей тьме испортить жизнь кому-либо. Особенно тебе.

В этот момент в моей душе происходит окончательный, бесповоротный слом.

Когда минуту назад Джаред сказал, что он «боялся стать чудовищем», я вдруг кристально ясно поняла разницу. Настоящее чудовище — это отец Эолы.

Человек, сломал жизнь своим детям, который продал дочь, а сейчас мирно спит пьяным в теплом доме.

А Джаред… Джаред находит в себе силы взять на себя вину.

Более того, он ставит меня на пьедестал, признавая свои ошибки.

Именно это осознание заставляет меня сделать то, чего я сама от себя не ожидала.

Я делаю шаг вперед.

Сама, добровольно, я протягиваю дрожащую руку и накрываю его огромную, сжатую в кулак ладонь своей.

Джаред резко вздрагивает от моего прикосновения, словно от удара электрическим током.

Он инстинктивно пытается отдернуть руку — жест хищника, который внезапно почувствовал себя недостойным этого. Но я не позволяю ему отстраниться.

Я сжимаю пальцы крепче, удерживая его ладонь в своей, передавая ему свое тепло, свое прощение и свое понимание.

Его глаза расширяются, он смотрит на наши сплетенные руки так, словно видит чудо.

Мы некоторое время просто молчим, глядя друг на друга под этим проливным дождем и в этот момент мы оказываемся ближе друг к другу, чем когда либо.

— Барон… что ты сделал с бароном Эшвордом? — наконец, нахожу в себе силы спросить я.

— О, я подготовил для него достойное наказание! — в глазах Джареда снова вспыхивает яростное пламя.

Мы входим в особняк.

Контраст между холодным мокрым парком и и этим домом бьет наотмашь. Внутри тепло, но воздух спертый, пропахший кислым вином, старостью.

В гостиной, прямо за дубовым столом, спит Граф Эшворд.

Пьяный в стельку, он храпит, ничего не замечая вокруг себя. Вокруг него валяются десятки пустых бутылок — выпивки, купленной на деньги Джареда, которые барон выручил за продажу дочери.

Джаред отпускает мою руку. Его аура мгновенно меняется.

Раскаяние уходит, уступая место холодной, смертоносной ярости.

Он подходит к столу и одним грубым, безжалостным рывком швыряет Эшворда на пол.

Старик с грохотом падает, сбивая стулья.

Он сонно мычит, пытаясь сфокусировать мутный взгляд, но когда видит возвышающегося над ним Герцога, чьи глаза полыхают расплавленным золотом, он вдруг заходится криком.

— Ваша Светлость! — хрипит Эшворд, пытаясь отползти к стене. — Я не ждал вас... Что случилось? Эола… эта паршивка опять что-то натворила?!

Его взгляд натыкается на меня, и он бледнеет еще сильнее, принимая меня за дочь.

— Эола, дорогая моя, в чем дело? Ты приехала проведать отца?

С тихим, зловещим щелчком Джаред обнажает охотничий кинжал. Лезвие холодно блестит в полумраке.

Джаред медленно поворачивает голову ко мне.

— Ты носишь лицо его дочери, Ольга, — чеканит Джаред, и его голос разносится по комнате, как раскат грома. — Ты расплачивалась в монастыре за его ложь, ты оказалась втянута во весь этот ужас по его вине. Это твой суд. Скажи лишь одно слово, и я вырву его гнилое сердце прямо сейчас.

Эшворд переводит на меня ничего не понимающий взгляд и начинает жалко, унизительно молить о пощаде.

— Эолочка, милая, я не понимаю… чем я перед тобой провинился? Я всегда любил тебя, баловал. После смерти моей дорогой Лорел, ты с братом была единственной моей отрадой. Так за что ты хочешь меня наказать?

Мне противно его слушать. По одному только взгляду я понимаю, что он врет, что он тот еще мерзавец и садист.

Вот только я — врач. И, насколько бы ужасен не был человек, вся моя суть, вся моя профессия заключается в том, чтобы спасать жизни, а не отнимать их.

Я категорически против того, чтобы брать на душу грех убийства, даже такого отвратительного мерзавца, как Эшворд.

Я твердо качаю головой.