— Когда воск в лампе начнёт плавиться от жара, он высвободит смесь. Благодаря спирту, она будет очень быстро испаряться и смешиваться с парами масла. Получится густой, ароматный дым. Но в этом дыме будут те самые вещества, алкалоиды. И когда охранники будут его вдыхать, они сначала почувствуют сухость во рту и головокружение, потом — тяжесть в веках, спутанность сознания, а еще минут через десять-пятнадцать их срубит в глубокий сон. Они даже не поймут, что происходит.

Мари смотрит на меня с таким смешанным чувством ужаса и восхищения, что мне почти становится неловко.

— Это… это же гениально. И страшно.

— В медицине много страшного, — сухо отвечаю я. — Главное — правильно рассчитать дозу и время.

— А зачем вам тогда понадобилось мятное масло?

— У белены довольно странный запах, особенно при нагревании. Стража может что-то заподозрить. А мята скроет этот запах, в итоге, слабость и головокружение они спишут на усталость и духоту.

Мы молча сидим в темноте, напряженно прислушиваясь.

Из-за угла доносятся обрывки разговора солдат один сказал что-то вроде «какая голова тяжёлая», другой, судя по звуку, прислонился к стене. Ещё через пару минут мы слышим глухой стук о камень и тяжёлое, ровное дыхание. Потом — второй стук, после чего наступает тишина, нарушаемая только храпом.

Я осторожно выглядываю.

Оба солдата лежат на полу у двери. Алебарды валяются рядом. Их груди равномерно поднимаются и опускаются.

Глубокая седация. Работает.

— Пора, — шепчу я Мари, передавая ей захваченную в хранилище марлю. — Намочи марлю, приложи к носу. И давай быстро. У нас не больше двадцати минут, пока они не начали приходить в себя.

Эйнар (несколько часов назад)

Я бегу к лечебнице, на ходу стирая сажу с лица мокрым обрывком халата. В легких все еще печет от химического дыма, но я должен выглядеть так, будто я — единственная точка опоры в этом безумии.

У главного входа — форменный ад. Дым уже редеет, превращаясь в призрачную дымку, но паника только набирает обороты.

Люди мечутся с пустыми ведрами, санитары пытаются выкатить каталки, пациенты сбились в кучу у ворот, кто-то рыдает, кто-то выкрикивает проклятия.

— Прекратить метаться! — ору я так, что связки начинают болеть. — Всем стоять!

На меня смотрят десятки испуганных глаз — санитары, младшие лекари, даже пара перепуганных стражников.

В отсутствие Ронана я здесь единственный, кто имеет хоть какой-то вес.

— Слушать мою команду! — я чувствую, как внутри закипает холодная, злая решимость. — Очага огня нет, это задымление в прачечной! Открыть все окна в южном крыле, проветрить коридоры! Санитары — вернуть пациентов в палаты, проверить каждого на предмет ушибов и повреждений. Лекари — ко мне в вестибюль, начинаем сортировку больных! Живо!

Мой голос звучит непривычно твердо. Люди подчиняются инстинктивно, хватаясь за приказы как за спасательный круг. Хаос начинает медленно превращаться в организованную работу.

Я медленно прохожу через вестибюль, отдавая еще несколько коротких распоряжений, направляя потоки людей. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Каждый шаг дается усилием воли.

Я ищу его.

Ищу Ронана.

Глаза скользят по лицам, заглядывают в открытые двери процедурных.

Его нигде нет.

Зато повсюду солдаты Леннарда. И многие из них — ранены.

Это явно работа Джареда Морана.

И несмотря на всю ситуацию, на страх за Ронана и Ольгу, на усталость, где-то глубоко в животе шевелится темное, гадкое чувство.

Злорадство.

Получили, сволочи.

Хоть кто-то дал им по зубам. Они ворвались сюда, как хозяева, а теперь ходят по стенам бледные как призраки, не зная что им делать. Жаль, их хозяин, сам Леннард, отделлся, судя по всему, лишь легким испугом.

Вот бы и его так... чтобы он навсегда запомнил, с кем имеет дело.

Я гоню эту мысль прочь.

Она непрофессиональна.

Она опасна.

Но она есть.

Постепенно хаос утихает. Дым рассеивается.

Пациентов, которых в панике вывели наружу, начинают осторожно возвращать в палаты. Я координирую перемещения, стараюсь распределить нагрузку на персонал.

Работа, рутина — это спасательный круг. Пока я действую, я не думаю о том, что Ронана, возможно, уже везут в какую-нибудь темницу. Что Ольга где-то в подземелье с драконом, который уже однажды чуть ее не лишил жизни. Что сам Леннард может вернуться в любой момент.

И вот, когда кажется, что худшее позади, когда в коридорах наконец воцаряется напряженное, но рабочее спокойствие, главные двери лечебницы с грохотом распахиваются.

Входит он.

Тот, про кого я старался не думать.

Маркграф Леннард.