Меня прошибает ледяной пот.

Все тело начинает бить мелкая, неконтролируемая дрожь.

Капец. Если поднимем — он все увидит. Не поднимем, так сделает это сам и все равно увидит наши лица.

Что делать?!

— Я жду, — повышает голос Джаред, и в нем звенят нетерпеливые, опасные нотки, — А это то, чего я ненавижу больше всего!

Я смотрю на Изольду и вижу, как по ее лицу пробегает тень паники.

Она не знает, что придумать.

Однако, в моей голове, в этом хаосе ужаса, вдруг вспыхивает спасительная мысль.

Вмятины на шлеме!

Я делаю глубокий вдох, сознательно расслабляя гортань и напрягая диафрагму — старый трюк, которому учат на курсах ораторского мастерства, чтобы голос звучал ниже и увереннее.

Я стучу костяшкой пальца по своему помятому шлему.

— Не можем, ваша светлость, — говорю я «на опоре», из груди, отчего голос действительно получается низким и грубым, не таким как мой обычный. — В стычке замяло. Заело намертво.

Мои слова повисают в звенящей тишине.

Я не смею поднять глаз, но всем своим существом чувствую, как герцог продолжает сверлить меня ледяным, пронзительным взглядом.

Тишина в карете становится густой, тяжелой, почти осязаемой. Кажется, я слышу, как пылинки оседают на бархат.

Поверил? Или сейчас он просто вырвет дверцу кареты и сорвет с меня шлем голыми руками?

В этот момент в игру снова вступает Изольда. Ее голос, полный скорби и благодарности, разрезает напряженную тишину.

— Это правда, ваша светлость, — говорит она, качая головой и прижимая к себе раненого жениха. — Только благодаря отваге этих двоих мой Аларик еще жив. Они приняли на себя первый удар разбойников. Если бы не их самоотверженность, мы бы сейчас все были мертвы. Прошу, если возможно, пожалуйста, дайте нам возможность продолжить путь — рана моего драгоценного жениха очень тяжела. И я боюсь, что мы не успеем добраться до лечебницы вовремя.

Она играет свою роль безупречно, добавляя в мою наспех выдуманную ложь нотки героической правды.

Я чувствую, как Лиара рядом со мной мелко дрожит.

Я и сама застыла, превратившись в статую

Я боюсь шелохнуться.

Боюсь дышать.

Я чувствую себя мишенью в тире, и сейчас решается, нажмет ли стрелок на курок.

Джаред продолжает сверлить нас своим тяжелым, изучающим взглядом.

Тишина звенит, давит, сводит с ума.

Я рискую скосить глаза в сторону Лиары. Сквозь узкую щель в шлеме я вижу ее руки, сжимающие колени. Они трясутся. Еще немного, и она сорвется, как тогда, в лесу. Начнется истерика, и тогда все точно будет кончено.

Я с ужасом понимаю, что ничего не могу сделать. Не могу дотронуться до нее, не могу прошептать успокаивающее слово.

Но это замечает и Изольда. Она видит, что ее блеф на исходе, и решается на последнюю, отчаянную меру.

Изольда меняет тактику. Ее голос, до этого ровный и властный, вдруг срывается и дрожит от неподдельной боли.

— Ваша светлость… — начинает она и ее глаза наполняются слезами. — Скажите, у вас… есть любимая? Та, кого вы любите больше собственной жизни? Вы знаете, каково это — держать в руках ее угасающее тепло, считать каждый удар ее сердца и молиться всем богам, чтобы он не стал последним? Знаете, каково это, когда драгоценное время, которое еще может ее спасти, утекает, как песок сквозь пальцы?

Ее слова — это не мольба. Это крик души.

Искренний, отчаянный, полный любви.

Мне до боли становится жалко и ее, и ее жениха. И в то же время меня обжигает укол стыда. Ведь это из-за нас они теряют это драгоценное время. Из-за нас жизнь Аларика сейчас в еще большей опасности.

Я не жду никакой реакции от Джареда, кроме презрительного фырканья. Однако, слова Изольды бьют по Джареду, как пощечина.

Я вижу, как он вздрагивает, словно от физического удара. Его тяжелый, ледяной взгляд отрывается от нас и переводится на Изольду. В его глазах на мгновение проскальзывает что-то… иное.

Не ярость. Не презрение. Боль. Глубокая, застарелая боль.

— Я не верю в любовь, дорогая, — глухо произносит он, и в его голосе больше нет металла, только серая, выжженная усталость. — Но да. Я знаю, каково это — держать на руках умирающего дорогого тебе человека.

Он смотрит на раненого Аларика, потом снова на дорогу, уходящую во тьму.

— Хорошо, можете ехать.

Джаред делает шаг назад, и прежде, чем кто-либо успевает что-то сказать, он сам, своей рукой, захлопывает тяжелую дверь кареты.

— Пошел! — раздается его короткий, властный рык, адресованный кучеру.

Карета срывается с места с таким резким рывком, что нас снова швыряет на сиденья.