Этот короткий миг прощания — наш маленький, хрупкий островок искренности в этом безумном мире.

Я в последний раз благодарно киваю Изольде, а затем, собрав всю свою волю в кулак, поворачиваюсь к Архилекарю.

Он стоит, скрестив руки на груди, и молча наблюдает за нами. Его лицо непроницаемо, но мне кажется, что в глубине его медовых глаз промелькнуло что-то еще, кроме холодного расчета.

— Я готова, — говорю я твердо.

Ронан кивает.

— Хорошо. Чтобы не тянуть, перейдем сразу к делу.

Не говоря больше ни слова, Ронан разворачивается и идет к главному входу. Я бросаю последний, полный благодарности взгляд на Изольду с Лирой, которые сглатывают слезы, и спешу за ним.

Мы входим внутрь, и я замираю, пораженная.

За дверями оказывается не темный, пахнущий болезнью лазарет, а огромный, светлый и удивительно чистый зал. Полы из белого камня натерты до блеска, высокие сводчатые потолки создают ощущение простора, а через огромные арочные окна льется лунный свет.

Воздух свежий — я замечаю продуманную систему вентиляции под потолком. Вдоль стен расположены двери, ведущие в разные отделения.

«Почти как в приличной частной клинике, — с удивлением думаю я. — Удивительно».

— На чем ты специализируешься? — спрашивает Ронан на ходу, его длинные ноги заставляют меня почти бежать, чтобы не отставать.

— Карди… — я вовремя прикусываю язык. Вряд ли здесь известно слово «кардиохирургия». Еще подумают, что это заклинание какое. — Болезни груди, внутренних органов, нарушение кровотока, — быстро нахожусь я. — Немного разбираюсь в ранах, травмах и хворях.

Архилекарь кивает, не сбавляя шага.

Он приводит меня в общую палату, где в кроватях лежат несколько мужчин. Он подводит меня к одному, который тяжело дышит и весь покрыт красной сыпью.

— У него жар, который не спадает третий день, и ломота во всем теле. Твое мнение?

Я осторожно осматриваю пациента, отмечаю характер сыпи, проверяю лимфоузлы на шее.

— Это краснуха. Опасна для беременных, но в целом, при должном уходе, проходит сама. Ему нужен покой, много питья и жаропонижающие отвары.

Ронан молча слушает, его лицо непроницаемо. Затем он ведет меня в следующую палату, где лежит женщина с сильно отекшей ногой. Ронан задает еще несколько вопросов, и я отвечаю — четко, по делу, используя весь свой опыт. Я в своей стихии. Я снова чувствую себя врачом, а не загнанным зверьком.

— Хорошо, — наконец роняет он. — А теперь… нечто посложнее.

Внутри у меня все сжимается. Я понимаю, что легкая часть экзамена окончена. Сейчас начнется самое трудное.

Он приводит меня в отдельную, тихую палату. На кровати лежит молодой, крепко сложенный мужчина. Он бледен, губы синюшные, а на шее неестественно вздулись и пульсируют вены. Он дышит часто, поверхностно, и смотрит в потолок затуманенным взглядом.

Мой взгляд врача тут же цепляется за эти симптомы, и в голове набатом начинает стучать тревога.

— Это Дамиан, капитан Королевской гвардии, — тихо говорит Ронан. — Гордость нашего королевства. Три дня назад на учениях он получил сильный удар тупым предметом в грудь. Казалось, ничего серьезного — синяк. А сегодня он просто упал. Его сердце почти не бьется.

Я подхожу ближе, инстинктивно прикладывая пальцы к его запястью.

Пульс едва прощупывается, нитевидный. Я прикладываю ухо к его груди — тоны сердца глухие, далекие, как будто доносятся из-под толщи воды.

Все симптомы складываются в одну, страшную картину, от которой у меня холодеет внутри.

— Ему осталось жить считанные минуты, — жестко роняет Архилекарь, — А, значит, у тебя осталось не так много времени чтобы или спасти его или сознаться в своем обмане.

Слова Архилекаря — это не просто вызов. Это — живодерство.

Использовать умирающего человека как экзаменационный материал? Да в моем мире за такое лишили бы лицензии пожизненно!

Меня накрывает волной ледяного, праведного гнева. Хочется схватить этого Хранителя Здоровья за его дорогой камзол и хорошенько встряхнуть, высказав все, что я думаю о его врачебной этике.

Но я смотрю на синеющие губы капитана, на его отчаянную, поверхностную борьбу за каждый глоток воздуха, и мой гнев мгновенно испаряется, уступая место холодной, хирургической ярости.

Эмоции — потом. Сейчас — пациент.

— Вы не шутите? — на всякий случай кидаю я взгляд на Архилекаря, но тот не ведет и бровью.

И в ужасе понимаю, что он не шутит. Для него это просто проверка.

Я отставляю в сторону все лишнее, сосредотачиваясь только на больном.

— Немедленно принесите мне самую длинную и тонкую иглу, какая у вас есть! — мой голос становится другим — резким, властным, не терпящим возражений. — Иглу для вышивания, швейную, неважно! Главное — острую и чистую! И антисептик… или самый крепкий спирт, какой найдете! Живо!