Я хватаю его за запястье и с силой, на которую не думала, что способна, отрываю его руку от лица.

То, что я вижу, заставляет пазл в моей голове сложиться с громким щелчком.

Это не похоже на магическое проклятье. Это вообще не похоже на магию или что-то потустороннее.

Его лицо с одной стороны словно застыло, но мышцы вокруг глаза и рта бьются в мелком, неконтролируемом тике. Кожа красная, горячая. Он боится сглотнуть. Он боится моргнуть.

Любое прикосновение к определенной точке на лице вызывает разряд боли, сравнимый с ударом тока в тысячи вольт.

И самое ужасное… что я знаю что это такое!

Я смотрю на него, и профессиональная память услужливо подкидывает название.

Тригеминальная невралгия.

Проще говоря, невралгия тройничного нерва. Или, как её шепотом называли в моем мире врачи старой закалки — «болезнь самоубийц».

Название не лжет.

Боль при воспалении этого нерва настолько невыносима, что люди готовы лезть на стену, лишь бы это прекратилось.

Это не просто мигрень.

Это словно кто-то вставляет оголенный провод под напряжением прямо тебе в висок и проворачивает его.

— Тише, Джаред... — шепчу я, мгновенно переключаясь в режим врача. — Не шевелись.

Страх перед ним исчезает. Сейчас передо мной не дракон, не герцог, а пациент в агонии.

Я вижу классическую картину.

Скорее всего, приступ спровоцировал холодный ветер из колодца и его вспышка ярости, которая высвободила адреналин и кортизол.

Джаред боится шевелить губами, потому что любое движение мышц вызывает новый разряд. Его глаз слезится — вегетативная реакция.

Он держится за щеку, но не давит, а скорее прикрывает её, создавая «щит» от воздуха.

— Где моя сумка?! — я оборачиваюсь к Лоррет, которая в ужасе наблюдает за нами. — Сумка, которую я уронила! Живо!

Служанка, трясущимися руками, толкает ко мне холщовый мешок.

Я лихорадочно роюсь в склянках Эйнара. Мне нужно что-то сильное. Обычные обезболивающие тут — как мертвому припарка. Нужно снять спазм. Нужно успокоить «взорвавшийся» нерв.

Нахожу флакон с концентрированным настоем валерианы и пиона, смешанный с чем-то дурманящим.

Не карбамазепин, конечно, но лучше, чем ничего.

— Пей, — я подношу флакон к его губам.

Джаред мотает головой, мыча от боли. Он не может разжать зубы.

— Пей, я сказала! — рявкаю я, но тут же смягчаю тон, наклоняясь к самому его уху. — Это снимет спазм. Просто выпей, хуже точно не будет.

Он открывает один глаз.

В нем — бездна страдания и недоверия.

Но боль побеждает. Он приоткрывает рот, и я вливаю в него жидкость.

Он судорожно глотает, и я вижу, как по его шее проходит волна напряжения.

— Теперь тепло, — бормочу я, — Нужно сухое тепло.

Я начинаю активно тереть ладони друг о друга, пока кожа не начинает гореть, а затем мягко, но уверенно накрываю его щеку своими горячими руками.

Джаред вздрагивает, пытается отстраниться.

— Убери руки… — сипит он.

— Не двигайся и замри! — снова командую я. — Хочешь, чтобы это прекратилось? Тогда делай, что я говорю!

Мы замираем в странной, почти интимной позе на грязном дне колодца. Я стою на коленях, обнимая ладонями лицо самого опасного мужчины в королевстве, а он, привалившись к стене, тяжело дышит мне в ключицу.

Минута. Вторая.

Лекарство и тепло начинают действовать.

Я чувствую, как железные мышцы под моими пальцами начинают понемногу расслабляться.

Тик вокруг глаза прекращается.

Дыхание Джареда выравнивается, становясь глубже.

Мы так близко, что я чувствую, как колотится его сердце — мощно, гулко, сбиваясь с ритма.

Его взгляд проясняется, и теперь он смотрит на меня не с яростью, а с какой-то ошеломленной растерянностью. Словно не может поверить, что его агония закгончилась.

— Легче? — спрашиваю я одними губами.

Он едва заметно моргает. Да.

Я выдыхаю, чувствуя, как дрожат мои собственные руки.

Диагноз подтвержден.

Реакция на холод, характер приступа, облегчение от тепла — классическая картина.

Никакой магии. Чистая неврология.

Воспаленный нерв, который, скорее всего, сдавлен кровеносным сосудом где-то в основании черепа.

Но пока я держу руку у его лица, чувствуя, как уходит жар приступа, мой мозг врача начинает подбрасывать мне неудобные вопросы.

Два момента в этой картине категорически не вписываются в логику.

Первое — возраст.

Невралгия тройничного нерва — как правило, болезнь пожилых. Сосуды теряют эластичность, «провисают» и начинают давить на нерв.