Вечером, когда нас ведут на ужин, я прикладываю промокнутый в в муке во время обеда платок к лицу, нанося быстрым движением “болезненную бледность”. А, затем, закатываю глаза и, взмахнув руками, оседаю на пол. Для верности еще и имитирую конвульсии.

Другие девушки в ужасе шарахаются, а Лиара, растолкав их, бросается ко мне.

— Нашатырь! Срочно, нашатырь! — кричит она.

Приоткрыв один глаз я замечаю, что монахини в панике бегут исполнять ее приказания. Когда они приносят нашатырь, то Лиара подносит его к моему лицу, я показательно “прихожу в себя”, кидаюсь с благодарностями к монахиням, которые не оставили меня без помощи, а Лиара в это время прячет пузырек у себя.

В итоге, после ужина у нас есть все ингредиенты для моего безумного плана.

Мы возвращаемся в свои кельи измотанные, но полные дикой, пьянящей надежды. Я уже мысленно смешиваю зелья, рассчитываю дозировку, прокручиваю в голове каждую деталь.

Завтра.

Все должно случиться завтра. Тянуть дольше — не просто бессмысленно, а опасно!

Мы уже стоим у своих дверей.

Лиара бросает на меня быстрый, ободряющий взгляд.

Я киваю в ответ. И в этот самый момент, когда победа кажется так близко, за спиной раздается холодный, скрипучий голос, от которого у меня леденеет кровь.

— Эола.

Я застываю на месте, не смея обернуться.

— Пойдем со мной. Матушка настоятельница желает тебя видеть.

Это одна из надзирательниц.

Рядом с ней, перекрывая путь к отступлению, стоят двое стражников — здоровенные мужики с каменными лицами. Они мрачно смотрят на меня, и в их взглядах я читаю неприкрытое предвкушение.

Они только и ждут, чтобы я отказалась. Чтобы у них появился повод проявить силу и волоком оттащить к Агнессе. Вполне возможно, именно эти мерзавцы оставили на руках девушки жуткие синяки.

Надежда, только что горевшая таким ярким пламенем, гаснет, словно ее залили ледяной водой.

Меня охватывает паника.

Неужели… они знают? Неужели, наш с Лиарой план провалился, даже не начавшись?

Или же…

Они меня ведут, чтобы со мной произошел тот самый “несчастный случай”?

На мгновение паника полностью парализует меня. Дыхание спирает, в ушах шумит кровь

Что делать? Может… бежать?

Инстинкт требует сорваться с места, растолкать этих истуканов и нестись по коридору без оглядки.

Однако, мозг, пусть и запоздало, но холодно обрубает этот порыв.

И куда я собралась бежать? Куда глаза глядят? Так я толком не знаю где здесь что. Меня догонят скрутят, и тогда… тогда все точно кончено.

Я почти физически ощущаю, как оттягивают карман украденные ингредиенты. Мой единственный шанс на спасение. Если я попытаюсь удрать, их почти наверняка найдут. И, хоть по ним и не скажешь что именно я задумала, вряд ли мне все спустят с рук. Кража у самой настоятельницы — это уже приговор.

Нет. Нужно играть. Принять их правила, хотя бы на время. Выиграть несколько минут, понять, что им известно. Мой мозг начинает работать с бешеной скоростью, просчитывая варианты, как перед сложнейшей операцией.

Видимо, я молчу слишком долго. Стражники, не дождавшись от меня реакции, делают шаг вперед, их руки уже готовы сграбастать меня. На их лицах — гримасы садитского удовольствия.

— Не смейте меня трогать, — произношу я.

Голос звучит ровно и холодно, без тени истерики. В нем — пятьдесят лет моей жизни и двадцать пять лет практики в кардиохирургии, где одно неверное слово может отправить человека на тот свет.

Они замирают. На их лицах проступает откровенное изумление.

Они явно ожидали слез, сопротивления. Но не этого. Не ледяного спокойствия от забитой послушницы.

Я бросаю полный обещания взгляд на Лиару, застывшую у своей двери с лицом белым как полотно, и, не дожидаясь конвоя, сама иду за надзирательницей.

— А ты, я погляжу, поумнела, — оборачивается и кривит губы в саркастической усмешке монахиня, семенящая впереди.

Я молчу, глядя ей прямо в глаза. Я не доставлю ей удовольствия увидеть мой страх.

Надзирательница фыркает и, отвернувшись молча идет дальше.

Путь до покоев настоятельницы кажется мне вечностью. Мы идем по другим коридорам, не тем, которые я запомнила сегодня.

Здесь тише, чище, а в настенных канделябрах горят не оплывшие свечи, а настоящие масляные лампы с медным основанием. Их свет отбрасывает на каменные стены наши длинные, изломанные тени. Воздух не пахнет сыростью и безнадегой, здесь витает тонкий аромат ладана и сушеных трав.

Все это кричит о лицемерии и власти.

Не удивительно, что и келья Агнессы — это насмешка над самим словом «келья».

Просторная комната с высоким сводчатым потолком. Вместо соломенного тюфяка — настоящая кровать с резной спинкой и пуховой периной. На полу — вышитый ковер. В углу потрескивают поленья в небольшом камине, отбрасывая теплые, пляшущие отсветы на стены.