Я приподнимаюсь, прислушиваясь. Сквозь толстое дерево доносятся приглушенные голоса.

— Теперь она не просто позорное пятно на моей чести, — говорит низкий рокочущий голос мужчины. В нем звучит металл. — Теперь она — пустая оболочка. Ходячее оскорбление!

Пустая оболочка... Это он обо мне что ли?

Мороз пробегает по коже.

— Будет лучше для всех, — продолжает он после паузы, и каждое слово падает, как капля яда, — если с ней... случится несчастный случай. Прямо здесь, в святых стенах вашей обители.

У меня перехватывает дыхание.

Ледяной пот стекает по вискам, смешиваясь с водой.

— Не беспокойтесь, ваша светлость, — раздается в ответ подобострастный, скрипучий голос настоятельницы. — Мы позаботимся, чтобы с бедняжкой случилось несчастье. В самое ближайшее время.

Шаги удаляются, а меня начинает бить дрожь. Крупная и неконтролируемая — не от холода, а от ужасающего осознания.

Эти люди не просто считают меня сумасшедшей. Они собираются… покончить со мной. И сделать это очень, очень скоро.

Как только я слышу удаляющиеся шаги, то тут же срываюсь с места.

Адреналин, лучший друг хирурга в экстренной ситуации, бьет в кровь, прогоняя остатки страха и унижения.

Плевать на мокрую рубаху, на горящую щеку. Сейчас главное — информация.

Я прижимаюсь ухом к холодному, шершавому дереву двери. Больше практически ничего не слышно – разговор превращается в неясный шорох. Лишь под самый конец ветер доносит до меня обрывок фразы, небрежно оброненный тем жестоким и опасным мужчиной:

— …и если все пройдет удачно, вы получите щедрое пожертвование на нужды монастыря…

Щедрое пожертвование.

Подумать только! Цена моей жизни — пожертвование монастырю!

Отлично тут дела делаются, ничего не скажешь.

Холодный цинизм этой сделки отрезвляет лучше ледяной воды. Шок сменяется ледяной, хирургической яростью.

Ну, знаете… если вы думаете, что я буду спокойно дожидаться пока меня сживут со света, то не на ту напали. Я буду бороться.

План действий рождается в голове мгновенно, четкий, как хирургический протокол: первое — выбраться из этой коробки. Второе — выяснить, что происходит и где я оказалось. Третье — найти способ выжить и вернуться обратно, в свою больницу, в свою операционную.

Я дергаю тяжелое железное кольцо на двери.

Бесполезно.

Дверь сидит в пазах мертво, как влитая.

Наваливаюсь плечом — результат тот же, только тупая боль отдается в ушибленной ключице.

Заперто.

Хорошо, думаем дальше.

Я обвожу келью лихорадочным, оценивающим взглядом. Камень, солома, грубое одеяло… стоп. Деревянный топчан. Одна из досок каркаса слегка рассохлась, из нее торчит шляпка большого ржавого гвоздя.

Это, конечно, не крепкий нож-распатор, но в здешних условиях и это — инструмент. Я поддеваю его осколком камня с пола, пытаюсь расшатать. Чужие пальцы, не привыкшие к тончайшим манипуляциям со скальпелем, предательски дрожат и скользят.

Спустя несколько мучительных попыток и чересчур резких движений, камень вылетает из рук и с глухим грохотом врезается в дверь позади.

БУ-УХ!

Я замираю, вжавшись в стену и проклиная свою неосторожность.

Не хватало еще, чтобы я здесь всех на уши поставила. Того и гляди сейчас прибежит эта ведьма Агнесса и мой «несчастный случай» случится раньше запланированного.

Но вместо этого из-за стены слева раздается приглушенный, немного усталый женский голос с нотками насмешки:

— Опять за старое, подруга? Знаешь же, эту дверь так не возьмешь. Шум только поднимешь.

Я отшатываюсь от стены, словно от удара током.

Голос! Живой голос!

Мой первый порыв — списать все на слуховые галлюцинации от стресса. Но нет, голос слишком реальный. И, судя по тому, как глухо он звучит, обладательница находится в соседней келье.

Я подползаю к левой стене, прижимаюсь к ней щекой. Камень холодный и влажный.

— Кто здесь? — шепчу я, и мой голос кажется мне чужим. — Кто вы?

За стеной наступает тишина, а потом слышится удивленный вздох.

— Эола? Ты чего… это же я. Лиара. Неужели ты меня не узнала?

Лиара. Имя ничего мне не говорит.

Но слово «подруга» и искреннее удивление в ее голосе вызывают у меня укол совести. Эта девушка, кем бы она ни была, знает Эолу. Знает и, кажется, считает ее другом. А потому, врать в такой ситуации кажется подлостью.

Мне становится неловко. Будто я обманываю доверие человека, которого даже не знаю.

— Простите… — слово звучит глупо и неуместно. — Я… я правда не знаю, кто вы. Кажется, я ничего не помню.

За стеной повисает долгое, тяжелое молчание.