Он разворачивается и тянет меня за собой, прочь из палаты, вглубь залитого лунным светом коридора.

Я, спотыкаясь, едва поспеваю за его широким, уверенным шагом.

— Куда? — в панике выдыхаю я. — Куда вы меня ведете? В тюрьму?

Архилекарь не оборачивается.

Его голос, гулко отражающийся от каменных стен, звучит холодно и непреклонно.

— Сейчас ты не в том положении, чтобы задавать вопросы. Просто иди за мной молча

Я молчу и покорно иду за ним. Его хватка на моем запястье — не болезненная, но крепкая, как стальные кандалы.

Мы снова идем по гулким коридорам, но на этот раз не вниз, где, как я предполагаю, находятся подвалы и темницы, а вверх, по широкой винтовой лестнице.

С каждым шагом наверх страх в моей душе немного утихает.

Вряд ли, чтобы сдать меня страже, нужно подниматься на верхние этажи.

Моя паника медленно сменяется растерянным, недоверчивым любопытством.

Этаж, на который он меня приводит, совсем не похож на первый. Здесь нет запаха лекарств и боли. Вместо холодного камня под ногами — теплые деревянные половицы, прикрытые скромными, но чистыми ковровыми дорожками. Вдоль стен — ряды одинаковых дверей, из-под одной из которых пробивается тонкий лучик света и доносится тихий смех. Пахнет книжной пылью, воском и чем-то съестным.

Это… это жилой этаж. Здесь живет медперсонал.

И в моей душе робко, как подснежник из-под снега, пробивается надежда.

Неужели?.. Неужели мне удалось?

Ронан останавливается у одной из дверей и открывает ее.

Мы входим в небольшое, но уютное помещение, разделенное на три крошечные комнаты-спальни. Он кивает на одну из них.

— Располагайся, — бросает он, наконец отпуская мою руку. Мое запястье горит огнем. — Это комнаты моих учеников. Один из них, Элиан, на год уехал в Южные Королевства, изучать болотные лихорадки. Пока можешь занять его место.

Я смотрю на простую, но чистую кровать, маленький стол и стул у окна, и не могу сдержать вздох облегчения.

Комната.

Своя собственная комната. Не сырая келья. Не тюремная камера. Я поворачиваюсь к нему, и на моих губах расцветает дрожащая, благодарная улыбка.

— Значит ли это, что…

— Это значит только одно, — жестко обрывает он меня, и его лицо снова становится непроницаемым. Вся теплота, что мне почудилась в его прикосновении, исчезла. — Я не принял по поводу тебя никакого решения. Считай, что твой экзамен продолжается. Я хочу видеть, на что ты способна. Хочу убедиться,что твои знания действительно куда более обширные, чем мне показалось вначале.

Он делает шаг ко мне, и его взгляд становится тяжелым, властным.

— И до тех пор, пока ты не станешь — если станешь — полноценным лекарем этой лечебницы, ты будешь находиться под моим личным надзором. Тебе запрещено покидать этот этаж без моего разрешения. Тебе закрыт доступ в библиотеку, лабораторию и палаты для особо важных особ. Любые вопросы, любые просьбы — строго через меня. Все понятно?

Я стою, ошеломленная. Радость отступает, сменяясь сложной гаммой чувств.

Я не в тюрьме. У меня есть крыша над головой и шанс. Но я по-прежнему пленница.

Просто теперь моя клетка стала больше и удобнее, а мой тюремщик — этот высокий, властный мужчина с глазами цвета темного меда.

С одной стороны, я разочарована.

Я все-таки надеялась, что мне удалось пробить его панцирь недоверия, что спасение капитана станет моим пропуском в этот мир.

Но с другой… я трезво оцениваю свое положение.

Я — беглянка без имени, прошлого и денег. И то, что он предлагает — это не просто отсрочка.

Это выход.

Шанс на новую жизнь.

И я за него ухвачусь.

— Спасибо, господин Архилекарь, — говорю я, и в моем голосе нет и тени обиды, только усталая решимость. — Я обещаю, вы не пожалеете. Я выложусь на полную.

Ронан кивает.

— Я буду на это надеяться.

Я замечаю, что его взгляд изменился. Ледяная подозрительность ушла, уступив место… чему-то другому. Глубокому, почти научному интересу.

Ронан больше не смотрит на меня, как на шпионку. Скорее, как на редкий, непонятный артефакт, который попал к нему в руки.

И это, пожалуй, еще более волнительно.

— Я распоряжусь, чтобы тебе принесли еду и чистую одежду, — говорит он уже более мягким тоном. — Отдыхай. Но имей в виду, я не собираюсь сдувать с тебя пылинки. Завтра начнется полноценный рабочий день, и ты будешь трудиться наравне с остальными моими учениками.

От этих простых, бытовых слов — еда, одежда, отдых, работа — на душе становится неожиданно тепло.

Впервые за все это время кто-то проявил ко мне элементарную человеческую заботу. Пусть даже из своих, корыстных соображений.