Я вижу, как он делает ко мне первый шаг.

Я напрягаюсь еше больше. На всякий случая прикидывая что мне делать, если он набросится на меня.

Огреть его вон той кочергой? Или ведром, которое ближе всего ко мне…

Но Джаред не набрасывается.

Он подходит ко мне неспешно, не сводя своих потемневших глаз с моего лица.

Он поднимает свои огромные, горячие руки и… я замираю, боясь вздохнуть… его пальцы касаются промокших, разбухших шнурков моего тяжелого плаща.

— Ты заболеешь, — хрипло, почти шепотом произносит он.

Его голос вибрирует, проникая мне под кожу.

Он начинает медленно, дюйм за дюймом, расшнуровывать плащ. Его костяшки случайно — или, Боги, намеренно? — касаются моей мокрой шеи.

Контраст между ледяной кожей и его обжигающим жаром заставляет меня вспыхнуть изнутри, по телу пробегает неконтролируемая судорога.

Последний узел поддается.

Тяжелый, напитавшийся водой плащ с глухим хлюпом падает на пол, к нашим ногам. Туда же летит и мое дорожное платье.

Я остаюсь в одном лишь тонком, белом льняном платье, которое от воды стало практически прозрачным.

Оно практически ничего не скрывает — ни очертаний груди, ни изгиба бедер.

Джаред замирает.

Глядя на меня, он перестает дышать.

В его золотых глазах вспыхивает такая жажда, такая страсть, что воздух между нами начинает плавиться.

Он делает ко мне еще один шаг, оказываясь совсем вплотную…

Его горячие, мозолистые пальцы касаются мокрого льна моего платья.

Я замираю, боясь сделать даже вдох.

Воздух в тесном охотничьем домике становится обжигающе-плотным. Я дрожу так сильно, что у меня стучат зубы, а сердце бьется где-то в горле.

В золотых глазах Джареда полыхает темный, первобытный огонь.

Тот самый абсолютный голод хищника, загнавшего свою добычу в угол.

Я жду напора, властности, нетерпения хищника, дорвавшегося до своей добычи.

Но этого не происходит.

Джаред замирает.

И в эту самую секунду что-то неуловимо меняется в его лице.

Я вижу, как напрягаются желваки на его скулах, как он судорожно, с шумом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Но потом, его темная пелена собственнической похоти отступает, разбиваясь о стальной инстинкт защитника.

Он не набрасывается на меня.

Вместо этого он быстро, но на удивление бережно развязывает непослушные мокрые узлы. Холодный, липкий лен скользит по моим плечам и падает к ногам. Прежде чем я успеваю осознать свою наготу и смутиться, Джаред сдергивает с ближайшего кресла огромную, пушистую шкуру и плотно укутывает меня в нее.

А в следующую секунду он шагает ко мне, обхватывает меня прямо поверх шкуры и намертво прижимает мою спину к своей обнаженной, раскаленной груди.

Меня окутывает его невыносимый жар.

Он зарывается лицом в мои мокрые волосы, тяжело, прерывисто дыша.

Внутри меня всё переворачивается.

Мои пальцы вцепляются в края шкуры на груди.

Мне страшно.

Но этот страх больше не имеет ничего общего с тем животным ужасом, который я испытывала в монастыре. Я больше не боюсь Джареда.

Я в ужасе от самой себя.

От того чудовищного, сметающего все преграды цунами, которое поднимается внутри меня в ответ на его близость. От того, как сильно, до тягучей боли внизу живота, меня тянет к этому мужчине.

В его объятиях я понимаю одну кристально ясную вещь: тиран, который меня пугал, окончательно умер. Перед мной стоит мужчина, который прямо сейчас ломает собственные инстинкты ради меня, который будет защищать меня до последней капли крови... даже от самого себя.

— Мне страшно... — шепчу я в полумрак хижины, и мой голос предательски дрожит.

Я чувствую, как напрягается его грудь за моей спиной.

— Страшно от того... как сильно меня к тебе тянет, — признаюсь я, словно прыгая в бездну.

Его сердце, бьющееся прямо под моими лопатками, пропускает удар.

Он наклоняется, касаясь губами моего уха, и его низкий, вибрирующий голос проникает мне под кожу:

— Не бойся. Я не трону тебя, пока ты сама не назовешь меня своим мужчиной.

Это обещание стоит ему нечеловеческих усилий.

Я физически чувствую, как он заставляет себя разжать руки. Как он с трудом, словно отрывая от себя кусок собственной плоти, отстраняется от меня.

Он отходит к камину и опускается на одно колено, принимаясь разжигать огонь.

Я остаюсь стоять посреди темной комнаты, укутанная в шкуру, и не могу оторвать взгляд от его широкой спины.

Искры вспыхивают, освещая бугры напряженных мышц на его плечах.