На отдельном, крытом бархатным навесом постаменте восседают члены Королевского Совета. Недалеко от них, словно хищный ворон на ветке, замер Верховный Советник Арвид.

Я прячусь в третьем ряду зевак, кутаясь в неприметный плащ.

Ловлю взгляд Арвида. Я едва заметно киваю. Он отвечает таким же скупым, почти невидимым движением ресниц.

Я знаю, что где-то здесь, растворившись в толпе простых горожан, стоят его переодетые гвардейцы. Они ждут только одного ошибки Леннарда.

В самом центре площади возвышается свежесколоченный деревянный помост. Посередине — жуткая в своей простоте колодка и массивный пень, в который уже воткнут топор палача.

По периметру эшафот оцеплен личной гвардией Маркграфа. В их руках тускло мерцают зачарованные алебарды.

Меня колотит.

Мелкая, противная дрожь бьет всё тело, но это не от холода и не от слабости. Это адреналин. Кровь стучит в висках набатом.

Я опускаю руку в карман плаща. Мои пальцы, скрытые плотной тканью кожаной перчатки, судорожно сжимают острые грани кристалла.

Перед глазами вспыхивает прошлая ночь.

Сырая камера и мы с Ронаном, склонившиеся друг к другу сквозь прутья решетки. Мы собирали этот план по кусочкам, балансируя на грани безумия и гениальности.

Это наш ва-банк.

Наш единственный шанс вырваться из капкана, в который нас загнали.

«А вдруг не сработает? — паническая мысль ледяной иглой пронзает мозг. — Вдруг Леннард не поверит? Вдруг Арвид предаст?»

Я до боли прикусываю губу, прогоняя страх.

Отступать некуда. Остается только надеяться на себя и на ту ловушку, которую мы сплели для Маркграфа.

Гул толпы внезапно обрывается, сменяясь мертвой, звенящей тишиной.

Двери замка распахиваются.

Первым, сияя в роскошном, расшитом золотом камзоле, выходит Леннард. Он упивается своим триумфом. Каждый его шаг кричит о власти и победе.

А за ним выводят Ронана.

У меня перехватывает дыхание, а на глаза наворачиваются злые слезы. Он закован в тяжелые, громыхающие цепи. Его камзол порван, на лице запеклась кровь, но... боже, как он идет!

Ронан не просто ступает по мокрым доскам помоста. Он несет свои кандалы так, словно это королевские регалии. Его спина идеально прямая. Подбородок высоко поднят.

В его позе столько презрительного высокомерия, что стражники, ведущие его, кажутся жалкими прислужниками, а не конвоирами.

Даже проиграв, избитый и приговоренный к смерти, он остается властелином положения. Он подавляет Леннарда одной своей энергетикой.

Леннард выходит на край помоста, поднимает руки, призывая к тишине, и начинает свою пафосную, лживую речь.

— Жители столицы! Достопочтенный Совет! — его голос, усиленный артефактами, разносится над площадью. — Сегодня мы вершим правосудие! Перед вами монстр! Предатель, который годами травил цвет нашего государства, покушаясь на саму основу Королевства!

Толпа ахает. Люди в шоке перешептываются, не веря своим ушам.

А меня трясет от бешенства. Меня тошнит от того, насколько Леннард уверен в себе.

Как гладко льется его ложь, как искусно он перекладывает свои собственные кровавые грехи на плечи человека, который всю жизнь спасал других.

— И за эти чудовищные преступления против Короны, — голос Леннарда взлетает до небес, — именем Короля, я приговариваю этого изменника к смерти через отсечение головы! Приговор привести в исполнение немедленно!

Стражники грубо толкают Ронана в спину, заставляя сделать шаг к колодке.

Палач, огромный детина в черной маске, шагает навстречу, протягивая свои лапищи, чтобы схватить Ронана за плечи и силой нагнуть его к колодке.

Я до хруста сжимаю кулаки, мне физически невыносимо это видеть.

Но Ронан останавливается.

Он медленно поворачивает голову и одаривает палача таким тяжелым, ледяным взглядом, что здоровенный мужик инстинктивно вздрагивает и отшатывается назад, опуская руки.

Архилекарь не позволяет к себе прикоснуться. Он сам делает последний шаг.

Медленно, с достоинством, от которого щемит сердце, он опускается на колени перед плахой. Но он делает это так, словно занимает свой законный трон. Ни тени страха. Только абсолютный, непоколебимый контроль над своей судьбой.

— Что, Маркграф? — голос Ронана разносится над площадью, глубокий и спокойный. — Неужели ты так боишься меня, что даже не дашь сказать последнее слово?

Леннард кривится, словно раскусил лимон. Ему явно не по себе от этого спокойствия.

— Я не намерен слушать твою ложь, предатель, — громко, чтобы слышал Совет, чеканит Леннард. — Все и так знают, что ты сейчас начнешь изворачиваться и перекладывать свою вину на других. Твое время вышло.