Лицо Леннарда искажается гримасой ярости.

— Ты пожалеешь об этом, лекарь, — шипит он. — Ты будешь молить меня о смерти.

Он кивает одному из своих цепных псов.

Решетка со скрипом отворяется. Громила входит в камеру, поигрывая дубинкой.

— Развяжи ему язык, — бросает Леннард равнодушно, словно заказывает ужин.

Первый удар прилетает в ребра.

Вспышка боли ослепляет, но я не издаю ни звука.

Я — врач.

Я знаю о боли всё.

Знаю, как она рождается в нервных окончаниях, как добирается до мозга. И я знаю, как её выключить.

Я закрываю глаза, погружаясь в холодный транс.

Дыхание замедляется.

Я представляю, как возвожу ледяную стену между своим сознанием и телом. Боль становится далекой, тупой, чужой.

Удар.

Еще удар.

Я молчу. Смотрю на палача с ледяным, клиническим интересом, словно наблюдаю за неудачной операцией студента-первокурсника.

Громила выдыхается.

— Идиот, — хриплю я.

Палач замирает, опешив. Леннард за решеткой выгибает бровь.

— Ты не правильно бьешь по печени, кретин, — говорю я менторским тоном, глядя на громилу как на нашкодившего щенка. — Надо чуть левее и под углом, если хочешь вызвать спазм диафрагмы и болевой шок. А так... — я кривлю губы в презрительной усмешке, — ...только синяк останется. Я бы тебя к себе даже санитаром не взял.

Амбал багровеет и замахивается снова, но Леннард рявкает:

— Хватит!

Маркграф входит в камеру сам.

Он в бешенстве. Его трясет от того, что он не может сломать меня физически.

— Ты думаешь, ты такой умный, да? — шепчет он, наклоняясь ко мне. — Думаешь, ты победил?

Он выпрямляется и поправляет манжеты.

— Хорошо. Раз тебе плевать на собственную шкуру... Посмотрим, как ты запоешь, когда я притащу сюда твою ненаглядную помощницу.

У меня внутри всё холодеет. Ледяная стена, которую я выстроил, дает трещину.

— Ее уже ищут, — продолжает Леннард, наслаждаясь моим страхом. — Мои люди перевернут город, но найдут эту дрянь. И когда её приволокут сюда... о, Ронан. Ты будешь смотреть. Ты будешь смотреть, как мои ребята развлекаются с ней.

Он улыбается, и эта улыбка страшнее оскала демона.

— И тогда ты скажешь мне, где книга. Ты всё мне расскажешь. Чтобы не чувствовать того же, что ты чувствовал, когда не смог спасти Элару.

Имя моей погибшей помощницы отдается у меня внутри тупой болью.

Ярость затапливает меня. Я дергаюсь в цепях, желая вцепиться ему в глотку зубами, но металл держит крепко.

— Зачем?! — реву я, глядя ему в глаза. — Зачем ты послал ее ко мне?! Зачем убил ее?! В чем был смысл, Леннард?!

Леннард смотрит на меня с превосходством победителя. Ему кажется, что он нашел мою болевую точку.

— Она сама виновата. Мне не нужна была её жизнь, — фыркает он. — Только артефакт, наследие твоего отца.

— Что? — хмурюсь я, не понимая, — Какое еще наследие?

О, не притворяйся, — говорит Леннард, и в его голосе проскальзывает фанатичная жадность. — Твой отец был Главой Совета. Все знали, что его невозможно обмануть. У него был Артефакт Истины. Древняя реликвия, позволявшая чувствовать ложь.

Леннард начинает ходить по камере, жестикулируя.

— Пятнадцать лет назад, когда я только начал воплощать свой план в жизнь, мне нужен был этот артефакт, чтобы проверить верность моих людей. Я должен был быть уверен в том, что никто не предал меня. Но эта девчонка… отказалась!

Я смотрю на него. Смотрю и не верю своим ушам.

Против воли я запрокидываю голову и смеюсь.

— Неужели, ты потерял остатки разума? — Леннард щурится.

— Я смеюсь над тобой, — выдыхаю я, и смех переходит в истерический хохот, от которого слезы текут по щекам.

Это не смех радости. Это смех человека, который заглянул в бездну человеческой глупости.

— Артефакт... — я давлюсь воздухом. — Артефакт Истины... Боги...

Я резко перестаю смеяться. Я смотрю ему в глаза с уничтожающим презрением.

— Какой же ты идиот. Даже не можешь отличить выдумку от реальности.

Леннард застывает, смотрит на меня с подозрением.

Я невооруженным взглядом вижу, что до него не доходит. Он даже не может допустить крохотную вероятность того, что этого артефакта никогда и не существовало.

Это были слухи, распускаемые теми, кого отец ловил на лжи и жестоко с ними расправлялся. Долгое время я и сам думал, что у него, наверно, была какая-то магическая способность.

Но как только я посвятил свою жизнь медицине, все стало куда проще.

Я понял, что отец просто был гениальным психологом. Он читал людей, как открытые книги. Он видел мимику, жесты, чувствовал пульс. Замечал малейшую нервозность, мимические жесты, обращал внимание на смену тембра голоса.