Одним плавным, властным рывком я прижимаю её хрупкую спину к своей обнаженной, твердой груди, полностью беря её в плен.

Дикий испуг стальным обручем сдавливает ребра, но уже в следующую секунду он сменяется глубоким, ошеломляющим шоком. Я замираю в этих обжигающе горячих объятиях, боясь даже вздохнуть.

Спиной я чувствую каждое движение литых мышц на его обнаженной груди.

— Джаред?.. — едва слышно выдыхаю я в полумрак палаты.

Мое тело напряжено до предела.

Я не знаю, чего ждать: яростного, неконтролируемого рыка обезумевшего от операции монстра или тяжелого, болезненного хрипа раненого зверя.

Но вместо этого я чувствую, как сквозь тонкую ткань моего халата, прямо под моими лопатками, бьется его сердце.

Ровный, мощный, спокойный стук.

Никакой лихорадки, никакой агонии.

Джаред медленно склоняет голову и зарывается носом в мои растрепанные волосы, шумно втягивая воздух.

— Боли больше нет... — шепчет он прямо над моим ухом.

Его голос звучит иначе. Низкий, бархатный, глубокий, он полностью лишен той жуткой, надломленной хрипотцы безумия, которая всегда его сопровождала.

От этого чистого, вибрирующего тембра у меня по позвоночнику бежит обжигающая россыпь мурашек, а колени предательски слабеют.

Его руки медленно разворачивают меня к себе. В приглушенном свете палаты я поднимаю на него взгляд.

И у меня перехватывает дыхание.

В полумраке палаты его глаза светятся ровным светом. Его радужка чистая, ясная. Она не замутнена той животной пеленой боли, которая превращала его в дикое животное.

Он смотрит на меня не отрываясь, и в этом взгляде читается так много, что мне становится тяжело дышать.

— Впервые за годы в моей голове нет боли, — произносит Джаред, не отрывая от меня пронзительного взгляда. — И в этой абсолютной тишине я ясно понимаю, каким чудовищем я был.

Понимает? Чудовищем?

Эти слова меняют все.

Я чувствую как внутри меня разгорается самое настоящее пламя.

Я моментально вспоминаю тот жуткий монастырь с его тюремными кельями, весь тот животный ужас перед “несчастным случаем”, который пообещала устроить мне настоятельница.

Я не собираюсь таять в его руках только потому, что он вдруг прозрел!

Я с силой отталкиваю его руки от своей талии. И, к моему изумлению, он позволяет это сделать, не пытаясь перехватить мои запястья.

— Ты ни на малую толику не способен понять это! — с отчаянием выкрикиваю я, сглатывая тяжелый ком в горле. Мои кулаки сами собой ударяют в его твердую, как скала, грудь. — Потому что тебе надо было пережить то, что пережила я в этом проклятом монастыре! Ты обрек меня на унижения и смерть просто потому, что думал, что я тебе больше не нужна! Ты выбросил меня, как сломанную вещь!

Я тяжело дышу, глядя на него снизу вверх, ожидая вспышки гнева. Ожидая, что он начнет оправдываться или снова напомнит мне о своей власти.

Но Джаред не оправдывается. Он стоит неподвижно, как монолитная скала, и смотрит на меня тяжело, прямо, не отводя глаз. Он принимает каждый мой удар.

— Да. И я это признаю, — его голос звучит твердо и безжалостно по отношению к самому себе. — Боль выжигала меня изнутри, превращая в безумца, но это не оправдание тому, что я сделал с тобой. Я знаю, что ты пережила там. И клянусь тебе: завтра же я отдам приказ сровнять этот проклятый монастырь с землей.

Его глаза вспыхивают темным, опасным светом. Это не слова извиняющегося человека — это клятва дракона.

— Я выжгу ту землю, на которой он стоял, чтобы там даже сорняки не росли, — чеканит он. — Никто больше не посмеет тронуть тебя.

Он делает шаг назад, отступая в тень.

Для него, хищника, это движение требует титанических усилий, и я вижу, как напрягаются мышцы на его обнаженном торсе.

— Именно поэтому я отпускаю тебя, — глухо произносит Джаред. — Как я тебе уже говорил, Эола официально мертва и я сам подтвердил это. Больше у меня нет никакой жены.

Я замираю. Воздух застревает в легких.

— Теперь ты лекарь в королевской лечебнице, — продолжает он, и его лицо превращается в непроницаемую маску. — И ты полностью свободна. Ты можешь работать с Ронаном, жить своей жизнью, делать всё, что пожелаешь. Я больше тебя не держу.

Слова повисают в воздухе. У меня внутри всё обрывается, летя в какую-то бездонную пропасть.

Я так долго мечтала об этой свободе.

Я боролась за нее, рисковала жизнью, торговалась, проливала слезы. А сейчас, когда он сам, добровольно дает мне абсолютную вольную... я не чувствую никакой радости.

Вместо нее в груди разрастается странная холодная пустота.

Он отпускает меня? Просто так?

Оглушенная его словами, я сдержанно киваю, опуская глаза, на которых вот-вот появятся слезы.

— Спасибо, — сухо бросаю я.