Мы разворачиваемся и уходим, оставляя раздавленного, уничтоженного предателя корчиться на полу. И, хоть на сердце у меня тяжело, хоть я против всякого рода насилия, но тут я понимаю, что для Валериуса это справедливое наказание.

Так же, в глубине души у меня теплится надежда, что если Валериус по-настоящему осознает свои ошибки, если поставит перед собой цель снова встать на путь врачевания, может Ронан его и простит.

Но для этого Валериусу нужно будет, конечно, хорошо постараться.

В коридоре Ронан останавливается рядом с ожидающим нас Эйнаром. Архилекарь пристально смотрит в глаза парня и твердо, с нескрываемой гордостью произносит:

— Эйнар. С этой минуты я официально назначаю тебя своим первым учеником. Ты доказал, что заслуживаешь этого звания. Принимай дела лечебницы.

***

Я чувствую себя так, словно меня переехал локомотив.

Вернувшись в жилое крыло, я бреду по коридорам лечебницы, мечтая только об одном — упасть и проспать сутки. Но сначала я должна проверить Джареда. Я должна сама убедиться, что его пульс в норме, что ему больше ничего не угрожает.

В коридоре отделения интенсивной терапии тихо. Свет в настенных кристаллах приглушен до мягкого, лунного свечения.

Я тихонько нажимаю на ручку и открываю дверь палаты.

И сердце останавливается в груди.

Кровать пуста.

Белоснежные простыни скомканы и отброшены в сторону. Рядом валяется перевернутая стойка, а система капельниц грубо вырвана — питательные растворы капают прямо на чистый пол.

Меня накрывает волна дикой, слепой паники.

Куда он мог деться?! После тяжелейшей операции на открытом мозге, под лошадиной дозой успокоительных!

Он же убьет себя!

— Джаред... — в ужасе шепчу я, делая неуверенный шаг вглубь затемненной палаты.

Я резко оборачивается к двери, чтобы бежать за Ронаном, но...

Вдруг из густой тени за шкафом выступает огромный силуэт.

Я даже не успеваю вскрикнуть.

Массивная, обжигающе горячая мужская рука стальным капканом обхватывает меня поперек туловища. Мгновенный рывок — и меня с силой впечатывает спиной в твердую, как скала, обнаженную грудь.

Джаред (за некоторое время до этого)

Звонкая пощечина всё еще горит на моей щеке пульсирующим огнем.

Я сижу в кромешной темноте камеры, прикованный к стене, и слушаю, как затихают вдали её легкие шаги.

Холодный металл ключа, который она ловким, незаметным для стражи движением закинула мне за ворот рубашки, скользит по разгоряченной коже.

Но физические раны, стертые в кровь запястья и даже пульсирующая в виске проклятая агония — всё это сейчас кажется ничтожным по сравнению с ее словами, которые раскаленным железом выжглись в моем мозгу.

«Я ненавижу тебя. Я ничего не забыла. Твою пощечину. Твой приказ устроить мне "несчастный случай"».

Я до хруста сжимаю челюсти.

Ненависть к самому себе, горькая и едкая, как желчь, затапливает грудь.

Я был бешеным псом, ослепленным собственной непрекращающейся агонией. Ради того, чтобы избавиться от боли, я готов был сломать ее, запугать, уничтожить. Я действительно приказал Агнессе устроить несчастный случай, но не потому что мне была нужна ее смерть… а потому что я считал, что она сама уже смирилась.

Когда я зашел к ней в келью в надежде получить ответ на вопрос, который терзал меня всю жизнь, я не видел в ее глазах жажды жизни. Я ничего в них не видел. Лишь полное безумие, которое она подтверждала странными словами и утверждениями о том, что она даже не помнит кто я такой.

Хотя… может, это лишь я старался дать себе такое оправдание.

Но, так или иначе, не смотря ни на что, эта женщина рискуя собственной головой, рискуя всем, что у нее есть, пробралась в эту темницу, посмотрела мне в глаза и дала шанс на спасение.

«Она ненавидит меня, — думаю я, прикрывая глаза в темноте. — И имеет на это полное, абсолютное право».

И все же, она не сломалась.

Не стала такой же грязью, как Арвид или Леннард. В этой хрупкой девчонке оказалось больше чести и стали, чем во всей аристократии этого проклятого королевства вместе взятой.

И именно в этот момент, вслушиваясь в тишину подземелья, я понимаю, что внутри меня что-то умирает.

Я больше не вижу в ней инструмент. Свое единственное спасение. Внутри меня, расправляя темные крылья, просыпается нечто иное.

Дикое, собственническое.

Я чувствую восхищение.

Чувствую как мой дракон тянется к ней, как рычит: “Она – моя! Моя спасительница. Мое наваждение.”

И в этом я с ним полностью согласен. Я никому не позволю ее тронуть.

Я дожидаюсь, пока шаги патруля стихнут на верхнем ярусе.

Щелчок замка звучит как выстрел. Кандалы падают на солому.

Я вырываюсь из камеры как хищник, почуявший кровь.