Надежда и Эрланд шли назад в том же порядке — она первая, а он подстраховывал сзади. И хорошо, что подстраховывал. Надя была рассеяна. В голове крутились слова страшной сказки-были, которую поведала Сэмюэлла. Надежда никак не могла сосредоточиться на дороге. Ноги ступали сами по себе. И получалось у них это не очень ловко. То и дело вместо устойчивой кочки под подошвой кроссовка вдруг ощущалась вязкая зыбь. Но крепкие руки Эрланда тут же подхватывали Надю, направляли в нужную сторону. Мысленно он наверняка много ласковых в её адрес послал. Но вслух не прозвучало ни одно проклятие — и на том спасибо.

Когда большая часть болотистого пути осталась позади — пейзаж неожиданно сменился. Марево сверху стало гуще, опустилось ниже, повисло почти над самой головой, зато марево снизу, наоборот немного осело. Какая отрылась картина — о, боже! По обеим сторонам от тропинки из кочек — целая поляна синих болотных роз. Завароживающе красиво. Аж сердце замерло. Эрланд наклонился и сорвал полураскрытый бутон — одну головку.

Когда они вышли из болота на твёрдую поверхность, Надя ощущала себя выжатой как лимон. Тяжело ей дался обратный путь. Она привалилась к первому попавшемуся стволу дерева отдышаться.

Эрланд не торопил. Подошёл, встал рядом. Бутон до сих пор был в его руке.

— Эту розу ты не сможешь сломать. У неё уже нет стебля, — улыбнулся он и аккуратно пристроил цветок Наде в волосы.

Ну вот, и так дышать было тяжело, а теперь ещё и расхотелось. От этой его нестерпимой нежности. От того, что впервые обратился к ней на «ты».

Время остановись — замри. Пусть они навсегда останутся в этом странном месте. Вдвоём. Только он и она. Окутанные маревом. Пусть его пальцы, так невесомо перебирающие прядки волос, делают это всю оставшуюся жизнь. Пусть она целую вечность будет смотреть в его глаза — влюблённые глаза.

— Ты вышла от Сэмюэллы очень грустная, — пальцы, едва касаясь кожи, скользнули ниже — на щёку. Нельзя! Нельзя быть таким нежным! Надя умрёт. — Что она тебе сказала?

— Она рассказывала сказку, — Надежда ещё может говорить? — Кажется, в Тай-Наиле началась повальная мода на сказки.

— О чём была сказка? — теперь она ощутила подушечки его пальцев на шее.

— Это была печальная сказка. Это была поучительная сказка. О том, что мы можем невольно причинить вред тому, кого любим.

— Сказки — это только сказки. В нашей воле решить, как их истолковать.

Мурашки пробежали по затылку — его ладонь переместилась туда.

— И что решил ты?

Господи, она тоже обратилась к нему, к своему королю, к своему любимому, на «ты».

— Я решил поступить так, как поступил Король из твоей-моей сказки. Он знал, что осталось немного, но не захотел терять ни минуты, которую мог провести с любимой. У нас тоже немного времени. Чтобы не случилось несчастий, я должен жениться на другой. Я выполню долг. Но пока не хочу терять ни минуты.

Он медленно и осторожно приблизился губами к её губам, коснулся мягко — будто просил разрешения. Разве могла она противиться? Она задохнулась в нахлынувших чувствах. Это был нежнейший поцелуй, медленный и тягучий. И она сходила с ума оттого, что этот сильный могучий непробиваемый мужчина способен на такую нежность.

Он терпеливо ждал её движения навстречу, но совершенно потерял контроль, когда она начала отвечать ему. Кажется, тоже сошёл с ума. Она ощутила себя прижатой напряжённым телом к дереву. Его движения стали порывистыми и ненасытными, он сгорал от жажды обладания, и Наде хотелось, как Королеве из её сказки отдать себя всю своему королю. Пусть пьёт, пусть берёт, она хочет раствориться в нём так же нестерпимо, как и он хочет этого…

Но вдруг в голове словно вспышка молнии «НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО!». Слова Сэмюэллы, которые она написала в послании, а потом проговорила вслух. Может, именно этот момент она и имела в виду? Ну, конечно! Как Надя могла? Почему повела себя так эгоистично? Разве непонятно, что никакой близости ни в коем случае допускать нельзя, если она хочет счастья любимому? Чем меньше их будет связывать с Эрландом, тем легче ему будет забыть Надю, тем больше вероятность, что он сможет полюбить другую и прожить с ней долгую счастливую жизнь.

Как же больно! Как нестерпимо больно будет оттолкнуть любимого. Но Надя должна!

— Нет, Эрланд, нет, — она упёрла ладони ему в грудь. — Нет, отпусти.

Он перестал дышать, её король. Напрягся ещё больше. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и осознать её слова. Ему хватило благородства и силы воли, чтобы отпрянуть. Он посмотрел на неё так, что она чуть не умерла под его взглядом:

— Ты уверена, моя любовь? — гнев, отчаяние, неутолённое желание и всё равно нежность.

— Уверена, — наверно яду выпить было бы легче, чем сказать это слово.

Эрланд отошёл ещё на шаг. Натянутый как струна.

— Я буду надеяться, что ты передумаешь, моя Надежда, — он развернулся и пошёл отвязывать скакуна, превращаясь на ходу в грозную каменную глыбу.