Со своего места поднялся какой-то мужчина, мне незнакомый, но даже его взгляд источал пугающую властность. Он обернулся к присутствующим, поднял руки, успокаивая их, и произнёс:

— Господа, мы собрались сегодня, чтобы рассмотреть беспрецедентный случай. Эта барышня, — он указал на меня и брезгливо скривился, — была уличена в неподобающей связи с одним из наших молодых докторов. Думаю, все об этом уже прекрасно знают.

Он выдержал паузу, оглядывая зал.

— И что я могу сказать по этому поводу? Роман Михайлович, конечно, в своём праве, но не в стенах этого комплекса. Поэтому требую для него административного взыскания, а эту блудную деву — выгнать с места работы с позором, чтобы она больше никогда не могла занимать почётную должность медсестры.

В зале поднялся гул одобрения — кто-то зашептался, кто-то откровенно захихикал, а кто-то громко стукнул ладонью по столу.

Я почувствовала, как внутри всё опускается.

«Ах они, гады, хотят лишить меня медицинской стези!» — мелькнуло в голове.

— У вас нет доказательств! — выкрикнула я, отталкивая от себя противных конвоиров.

Да, санитары уже не держали меня за руки, но стояли вплотную — настороженно, будто готовые схватить меня в любую секунду.

— У нас есть важный свидетель! — перебил меня обвинитель. — Входите, барышня!

И в зале появилась та самая аристократка, которая пыталась соблазнить Романа Михайловича.

«Какая же я дура… — подумала я, до боли прикусив губу. — Почему я не рассказала Роману Михайловичу об этой мымре???»

Он ведь мог бы подтвердить, что она была в его комнате. Почему я повелась на какую-то гордость и решила, что это не моё дело? Пока я жила в его комнатах, это было самое что ни на есть моё дело.

Но сетовать на собственную глупость было уже слишком поздно.

Девица остановилась неподалёку от меня, обвела всех торжествующим взглядом и пафосно произнесла:

— Я, Агния Дмитриевна Караулова, дочь графа Караулова, свидетельствую всем, что эта гулящая девица наглым образом сожительствует с блистательным Романом Михайловичем. Я лично застала её в его комнате в неподобающем виде. Она была совершенно обнажена!

Окружающие ахнули. В зале поднялся ропот.

Я не выдержала и заорала ей наперерез:

— Интересно, а что же ты там делала, дорогуша? Свечку, что ли, держала? Или, может, сама желала прыгнуть в кровать молодого доктора?!

Но договорить я не успела — на мою щёку обрушился удар.

Я даже не сразу поняла, что произошло. Голова дёрнулась в сторону, щеку обожгло дикой болью.

Мой главный обвинитель, тот самый надменный мужчина, подскочил и, ослеплённый гневом, поднял на меня руку.

И в тот же миг по залу разнёсся гулкий крик:

— Прекратите немедленно!

Голос был мужской, твёрдый и полный ярости. От силы этого крика задрожали стёкла, а в зале тут же повисла мёртвая тишина.

Держась за пылающую щёку, я подняла взгляд и увидела, как в помещение ворвался разъярённый Роман Михайлович…

— А вот и главный герой пожаловал! — обвинитель противно ухмыльнулся и, демонстративно вытерев руку, которую якобы измазал об меня, отошёл в сторону. — Что ж, Роман Михайлович, вы очень вовремя. Проходите, не стесняйтесь. Как видите, собрание в вашу честь.

Мужчина явно язвил, стараясь задеть молодого доктора, но тот смотрел только на меня. Я не могла понять выражение его глаз — слишком много в нём смешалось: тревога, злость, ярость…

Вдруг он сорвался с места и широким шагом направился прямо ко мне. Грубо растолкал санитаров, схватил меня за плечи и заставил поднять голову.

— Как ты? — спросил он, глядя на наливающуюся жаром щёку.

Я видела, как в его взгляде полыхает ярость. От Романа Михайловича веяло властью и силой — такой, что меня буквально пробрало до дрожи.

Я ещё никогда не видела его таким. И, признаться, в этот момент он произвёл на меня сильнейшее впечатление. Оказывается, он может быть даже… великим.

Окружающие загудели, переговариваясь вполголоса. Ещё бы — Роман Михайлович, вместо того чтобы оправдываться перед собранием, бросился к обвиняемой, да ещё и при всех.

— Роман Михайлович, вы проявляете глубокое неуважение, — напомнил главный обвинитель, переплетя руки на груди. — Или считаете, что ваше происхождение даёт вам право унижать и оскорблять всех присутствующих? Кажется, вы забываетесь!

Роман Михайлович медленно перевёл на него холодный взгляд. Отпустил мои плечи, но остался стоять рядом, почти вплотную, словно готовый прикрыть собой.

— Во-первых, — произнёс он ледяным тоном, — немедленно принесите извинения за то, что ударили эту девушку.

Обвинитель презрительно фыркнул.