— Но зачем это ему? — я была так поражена, что не могла не задавать вопросы.

— Мы не знаем, — угрюмо произнёс тот старик, что заметил меня первым. — Но об этом все говорят. Мы погибаем здесь. Спасите нас, просим вас, спасите!

Ко мне потянулись руки, и я невольно отшатнулась. Боже, что происходит? Не думала я, что всё настолько ужасно. Если то, что говорят эти люди, правда, то это откровенный криминал.

Мне было жаль этих несчастных, но палата относилась не ко мне.

— Ладно… я подумаю, что можно сделать, — произнесла я сконфуженно и вышла в коридор.

Сердце бешено колотилось. Я огляделась. Слава Богу, коридор был пуст. Медсестры настолько разленились, что вообще не выходили из своей подсобки.

Конечно, это очень опасно — вмешиваться в их работу. Но я же не могу оставить этих людей! Боже, а ведь кроме них ещё больше двадцати палат, и почти все они заняты.

На меня навалилось ужасное ощущение беспомощности и откровенного страха. Страх был странный, словно я соприкоснулась с настоящей опасностью, угрожавшей моей жизни. Но, как всегда, характер победил.

Я жёстко отмахнулась от непрошеных эмоций, развернулась и направилась в свою комнату. Там я хранила запасы лекарств. Возможно, хоть что-то из них поможет этим людям.

Через время я снова зашла в палату. Начала читать диагнозы больных. К счастью, карточки были прикреплены к кроватям. Для большинства подошли бы антибиотики. Но с тех пор, как профессор попал в больницу, мы больше ничего подобного не делали. Он всё отложил. Всё это время я использовала остатки образцов, а они фактически закончились. Нужно было обязательно что-то решать.

К профессору Уварову я пришла сразу же после окончания своей смены. Он был слаб, сказывался возраст, и врачи отказывались его выписывать, хотя он рвался попасть в лабораторию, чтобы продолжить дело.

Я долго не решалась рассказать ему о своих подозрениях, но поделиться мне было больше не с кем. Старик нахмурился и помрачнел, когда я изложила всё, что услышала от больных.

— Я подозревал… — процедил он, едва не сплюнув от отвращения. — Подозревал, что тут что-то нечисто. Самое плохое, что кому-то выгодны эти смерти, и его покрывают. Скорее всего, за ним стоит премьер-министр.

Мне тоже ничего не приходило в голову.

— Какой толк от умирающих? — приглушённо произнесла я. — Я хочу помочь всем, кому смогу. Я могу тайно давать им лекарства.

— Что ты, что ты! — профессор посмотрел на меня испуганным взглядом. — Если тебя поймают, Сергей Антонович не пощадит. Я его знаю, это страшный человек.

По позвоночнику пробежали мурашки ужаса, но при этом я твёрдо произнесла:

— Я не могу стоять в стороне. Может быть, мы можем рассказать обо всём главврачу?

— Это бесполезно, — отмахнулся старик. — Против премьер-министра не попрёшь. Здесь всё решают связи. Думаешь, Константин Иванович не пробовал освободиться от такого сотрудника? Да много раз. А за тебя я боюсь, дорогая. Это слишком опасно.

— Но я не смогу спать по ночам, вспоминая надежду, которую видела в этих глазах, — прошептала я, чувствуя, как меня начинает трясти от волнения. — Я не смогу бездействовать, понимаете? Лучше благословите меня, чтобы у меня всё получилось и чтобы я не попалась.

— Ах, дорогая… — профессор едва не всхлипнул. — Давай, я расскажу Роману. Он сможет. Он решительный человек. Он тебе поможет.

— Нет, не надо, — оборвала я. — Честно говоря, я ему не доверяю. Он совестливый человек, но меня он никогда не поддерживал и поддерживать не будет.

— Эх, беда, беда… — покачал головой профессор. — Если с тобой что-то случится, я этого не переживу.

— Не волнуйтесь, — я заставила себя улыбнуться. — Я буду крайне осторожной. В ближайшие дни постараюсь сделать ещё одну партию антибиотика. И тогда мы начнём новую войну.

Наконец, профессор нехотя кивнул…

Это было очень опасно, но с того самого дня я начала лечить чужих пациентов.

Во-первых, по полночи мне приходилось сидеть в лаборатории профессора Уварова, пытаясь создать новые партии антибиотиков. Я мало спала, почти не ела. Тайком пронося лекарства в отделение отверженных, я искала возможности зайти в ближайшие к моим три-четыре палаты и раздавала больным лекарства. Умоляла их ничего не говорить остальным. Те клялись и божились, что не скажут, и мне оставалось лишь верить им.

Всякий раз, когда я появлялась в палатах, больные выражали такой восторг, что меня передёргивало.

— Потише, потише, — умоляла я. — Нам нельзя привлекать внимание!

Сердце колотилось, всё это было так волнующе и так непросто. Пациенты готовы были на меня молиться. У них появилась надежда — и даже не призрачная, потому что людям действительно становилось лучше. Кто-то начал набирать вес. У кого-то изменился цвет лица. Буквально за неделю несколько пациентов явно пошли на поправку.