Дальше — простейшая проба. На две одинаковые стеклянные пластинки я нанесла по капле мутного бульона с «нашими» микробами, рядом — по капле фильтрата плесени. Под колокол — и ждать. Профессор ходил по лаборатории, сцепив за спиной руки; я сидела, обняв колени, и ловила каждое его движение взглядом.

Час, второй. На первой пластинке бульон оставался равномерно мутным, жизнь в нём кипела. На второй по краю капли проступил светлый венчик. Под микроскопом — словно выкошенная полоска: движение микробов в ней редело, слабело (микроскоп, конечно, был крайне примитивным. Бактерии в нем выглядели, как палочки и точечки, но уследить за их движением было возможно)

— Видите? — прошептала я.

Профессор долго молчал, вглядываясь, потом выдохнул:

— Вижу. И, кажется, не верю собственным глазам.

Мы пошли дальше. Развели фильтрат в разных пропорциях, заложили ряд пробирок с бульоном, внесли туда одинаковое количество «наших» микробов. В одну — каплю фильтрата, в другую — две, третью оставили без него. Прокалённые ватные пробки, огонь, аккуратность — и снова ожидание.

К вечеру две опытные пробирки заметно «светлели»: осадок на дне был меньше, чем в контрольной. Микроскоп подтверждал: в препаратах из опытных пробирок бактерий становилось явно меньше, их движение становилось более вялым.

— Это ещё не лекарство, — сказала я, хотя руки дрожали от счастья. — Но это — первый признак действия.

— Действия, подавляющего жизнь невидимого врага, — задумчиво произнёс Иван Константинович. — Какая прелесть научной дерзости… Продолжим. Ночью — тоже.

Мы продолжили несмотря на дикую усталость. Я промывала стекло за стеклом, обжигала иглы и горлышки, перемалывала в ступке гнилые цитрусовые корки в надежде выделить «чистый сок плесени», фильтровала и помечала этикетками. Профессор аккуратно записывал все полученные результаты. Временами нас охватывало отчаяние — то плесень вырастет «не та», то желатин потечёт от жаркой ночи, то колбы треснут от неосторожного касания к пламени. Но каждый раз мы скреплялись и повторяли.

Под утро, когда в окно уже ложилась блеклая полоска света, я уронила лоб на сложенные руки. Профессор положил мне на плечо теплую, сухую ладонь

— Ещё немного, — сказал он спокойно. — Я уверен: мы на верном пути.

Я поднялась. Мы добавили к фильтрату щепоть соды — чтобы «успокоить» кислотность, снова профильтровали и повторили опыт.

Я закрыла глаза и выдохнула. Перед внутренним взором вспыхнули детские лица из «отделения обречённых».

— Дети должны жить, — произнесла шёпотом.

— Должны, — подтвердил профессор. — Но прежде, чем идти к ним, мы убедимся в безопасности. Днём попробуем образец на коже здорового санитара, на царапине. Никаких поспешностей.

Я кивнула. Волнение сменялось собранной решимостью. Перед нами была ещё долгая дорога — очистка, повторные пробы, осторожные тесты. Но главное уже произошло: в крошечной лаборатории, среди стекла, пламени и тишины, надежда впервые стала осязаемой…

Неужели мои старания наконец-то приносят ощутимые плоды?

Я проснулась от настойчивого стука в дверь, с трудом разлепила глаза и застонала от боли. Оказывается, уснула в кресле в неудобной позе, и шея дико затекла. С трудом выпрямилась, а стук тем временем становился всё настойчивее.

Огляделась. Кажется, я уснула прямо в лаборатории. Профессора не было. Я предположила, что он отдыхает у себя в комнате — она была смежной с его кабинетом.

Вышла из лаборатории, прошла через кабинет и осторожно открыла дверь. На пороге стоял незнакомый молодой человек. Кажется, из служащих. Да, я пару раз видела его мельком среди преподавателей. Возможно, он был чьим-то секретарём или посыльным.

Он посмотрел на меня хмуро, как тут все обычно смотрели на меня, и строго произнёс:

— Геннадий Иванович потребовал, чтобы вы немедленно возвратились на курсы.

Я удивилась.

— Но ведь Иван Константинович подписывал разрешение для меня остаться в его лаборатории на семь дней… — проговорила растерянно.

— Сегодня уже девятый, — раздражённо буркнул молодой человек.

Я изумлённо выдохнула. Девятый день? Всё это время пролетело для меня, словно один миг. Но сердце сжалось от тяжёлой мысли: девять дней — это слишком много для тех детей в «отделении обречённых». Что, если я опоздала? Что, если их жизни уже оборвались, пока я здесь возилась с пробирками? Меня охватил страх — что не успею, не помогу, и тогда всё окажется напрасным.

— Да-да, конечно, я обязательно скоро приду, — поспешила согласиться я и закрыла дверь.

Так. Без паники! Чему быть, того не миновать!

Нужно забрать свои вещи, привести себя в порядок. Боже, всё это время я не была в душе!

Развернувшись, я увидела, как из комнаты сонный и взлохмаченный вышел профессор.

— Господин… — я бросилась к нему и остановилась в паре шагов. — К сожалению, мне нужно уходить. Оказывается, прошло уже девять дней. Моё присутствие требуется на курсах.