— Если знаете, — добавила я, — значит, пусть она вам и подскажет, виновна я или нет!

Он не ответил, продолжая стоять ко мне спиной. Я буквально чувствовала, как внутри этого молодого человека идёт борьба. Он презирал меня, откровенно недолюбливал, подозревал. Но у него, похоже, действительно была совесть. И она теребила его, не давая возможности полностью и бесповоротно встать на сторону моих обвинителей.

Я знала множество людей, которые так или иначе потом принимали сторону зла. Надеяться на его великодушие было бы глупо — это как опираться на острую палку. Такая и руку может пробить.

— Вот что, — наконец произнёс он, поворачиваясь ко мне, — Геннадий Иванович очень хочет тебе помочь, но медперсонал написал коллективное заявление, требуя изолировать тебя от пациентов хотя бы до времени разбирательства. Тебе придётся посидеть в своей комнате.

— Вы меня запираете? — уточнила я.

— Можно и так сказать. Иди, Анна, иди! И я сразу тебе скажу: шансов у тебя очень мало.

Я дерзко посмотрела ему в глаза:

— У вас тоже мало шансов… мало шансов научиться по-настоящему отличать добро от зла!

С этими словами я развернулась и вышла из кабинета, чувствуя, как в груди всё сжимается от негодования и обиды. Да, этот мир всё больше поражает меня своим цинизмом, жестокостью и всякого рода душевными пороками.

Мне казалось, что люди, живущие в прошлом — а этот мир отчаянно напоминал девятнадцатый век — должны были быть мудрее, мягче, добрее. У нас принято считать, что вседозволенность, расцветшая в цивилизованном мире, делает людей всё более ожесточёнными и испорченными. Но, боюсь, испорченность — это удел всех времён и сословий.

Я вернулась в комнату, успев прихватить в столовой немного еды. Через полчаса замок снаружи щёлкнул, и я поняла — меня заперли. Улеглась на кровати, ощущая в груди пустоту. Что ж, по крайней мере, перед своей совестью я абсолютно чиста.

Будь что будет.

Закрыла глаза и погрузилась в сон. Хоть посплю лишний час — и то хорошо…

В животе предательски урчало. Я ведь не только не поужинала вчера, потому что была заперта, но и пропустила завтрак по той же причине. И трудно было понять — часть ли это моего наказания или банальный недосмотр со стороны Романа Михайловича. Хотя, если честно, особой разницы в данном случае не было. Всё равно меня мучило чувство, что желудок вот-вот начнёт грызть меня изнутри. И это отвлекало едва ли не сильнее страха перед тем, что ждало за дверью.

Помещение, куда меня вызвали, оказалось просторным, но атмосфера в нём была крайне давящей. Высокие окна, затянутые полупрозрачными занавесями, пропускали тусклый свет, отчего всё вокруг казалось холодным. Длинный массивный стол занимал почти весь центр комнаты, а за ним уже расселись те, кто должен был вынести мне приговор или… помилование. Но на последнее надеяться не приходилось.

Стоило мне переступить порог, как десяток строгих взглядов вонзился в меня одновременно.

Все присутствующие были мужчинами и являлись заведующими отделениями этого медицинского комплекса. Возраст большинства был почтенным, но находились и совсем молодые: такие как Роман Михайлович и еще трое, подобных ему. Многие носили усы, некоторые даже бакенбарды, но объединяло их одно — жгучая неприязнь ко мне.

Из всех присутствующих была только одна женщина. Она сидела чуть в стороне, держа на коленях толстую тетрадь и успевала записывать каждое слово, едва ли не опережая говорящих.

Стенографистка!

Мне пришлось собрать по кусочкам свою решимость, скрепиться и сделать несколько шагов вперёд, встав перед моими будущими обвинителями, как Жанна д’Арк перед костром.

Нашелся среди них также Геннадий Иванович — главврач. Он сидел неподалёку от меня и выглядел мрачным, неторопливо листая какие-то бумаги и словно не замечая, что я вошла.

Роман Михайлович поглядел на меня пару мгновений и опустил взгляд.

Когда шёпотки улеглись, он поднялся на ноги и произнёс:

— Итак, начнём. Нам нужно обсудить ситуацию, которая произошла вчера в хирургическом отделении. Прежде всего хочу напомнить, что мы должны судить непредвзято и честно, взвешивать все «за» и «против», не отрицать очевидных фактов и не спешить с выводами, если факты не очевидны. Я провёл небольшое расследование вчерашнего инцидента, и ситуация крайне неоднозначная.

Не дав сказать мне и слова, он начал сухо и коротко излагать факты произошедшего — о том, что меня, санитарку, персонал хирургического отделения обвинил в превышении полномочий. Якобы я обвинила докторов и медсестёр в халатном обращении с пациентом, а также в шантаже этого пациента и манипулировании его здоровьем ради выгоды.

— Более того, — добавил он, — Анна Кротова не отрицает того, что действительно сделала первязку больному без разрешения высостоящего персонала..