Мы бродили по «отделению обречённых». Само название вызывало дрожь. Здесь находили последнее пристанище те, кого отправляли умирать и кого не забирали родные. Почему нас привели на практику именно сюда, я не знала, но это было просто ужасно. Обреченные взгляды умирающих вынимали из нас душу. Несколько девиц не выдержали и выскочили из здания.

Я зашла в очередную палату — и застыла. Там были дети. Господи, дети! Худые, почти прозрачные, с невыплаканными слезами в глубине глаз…

— У всех троих — скарлатина… — печально выдала Матрена Ивановна. — Они сироты…

Я пошатнулась. Скарлатина??? Да ведь она лечится обычным пенициллином!!! Господи, да как же так???

Я должна что-то сделать! Должна!

Если в этом мире нет антибиотиков, значит я должна их создать! Дети обязаны выжить!!!

Я выскочила из палаты, и окружающие решили, что я такая же слабохарактерная, как и прочие. Но я мчалась к тому, кто единственный мог посодействовать мне — к профессору Уварову. По крайней мере, так мне кричало собственное сердце…

Задуманное мной могло показаться безумием. Для того, чтобы создать антибиотик, нужны не только знания, в которых я, откровенно говоря, не была особенно сильна, но и специальные приборы, аппаратура, которых в этом мире однозначно не существовало. И всё же я не раз читала, что многое можно воссоздать даже в примитивных условиях.

Я обязана была попробовать.

Конечно, первый порыв, заставивший меня выскочить из отделения обречённых, немного поутих. Но всё равно отчаянно не хотелось смотреть правде в глаза и признавать, что у меня может не получиться. Я гнала прочь эту мысль, решительно настраивая себя на то, что придумаю что-нибудь — лишь бы этот добрый старик пошёл мне навстречу.

Почему именно он? Всё очевидно. Никто из окружающих, в том числе Роман Михайлович, не станет мне помогать. В их глазах я — презренная санитарка, распутница, соблазнительница и всякое прочее. Возможно, только профессор Уваров, во имя памяти об отце Анны Кротовой, смог хотя бы выслушать меня.

Он показался мне умным и проницательным человеком.

Но, дойдя до середины аллеи, я замерла, растерянно озираясь по сторонам.

«Где же мне его найти?» — подумала запоздало.

В этот момент неподалеку заметила двух медсестёр из хирургического отделения. Они несли какие-то свёртки и громко переговаривались, но, увидев меня, нахмурились.

Я шагнула к ним и вежливо обратилась:

— Простите, подскажите, где я могу найти профессора Уварова?

Они переглянулись, и одна, та, что постарше, насмешливо приподняла бровь:

— А он вас ждать будет, что ли? Профессор никого не принимает. Времени у него нет, да и здоровье последнее время шалит.

Вторая фыркнула и добавила недовольно:

— Лучше даже не пытайтесь, он не найдёт для вас и минуты.

Я усилием воли сдержала раздражение и, стараясь говорить мягко и вежливо, попросила снова:

— Всё же скажите, где его можно найти. Это очень важно.

Несколько секунд они молчали, но потом младшая нехотя махнула рукой:

— Ладно уж… Кабинет профессора находится в центральном здании комплекса, прямо рядом с библиотекой. Но не ждите, что он обрадуется вашему визиту.

Я всё равно обрадовалась. Поблагодарив обеих, поспешила прочь, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения…

* * *

Нашла кабинет профессора Уварова и замерла у двери, не решаясь постучать. Сердце билось где-то в горле, а ладони вспотели. Дверь оказалась приоткрыта, и до меня донёсся приглушённый разговор.

Один голос я узнала сразу — мягкий, с хрипотцой, принадлежал Второй же был мне незнаком.

— Послушайте, Иван Константинович, — уговаривал второй, — не связывайтесь с этой Анной Кротовой. Пострадает ваша репутация, и это неоспоримо! Девица она крайне безрассудная и распутная. Все об этом только и говорят…

Я застыла, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Хватит, — перебил его профессор устало, но твёрдо. — Я не люблю сплетников.

— Ну-ну, — недовольно усмехнулся незнакомец. — Как бы вам потом романа с этой неблагонадёжной барышней не приписали. Она в постель к любому прыгнет ради барышей. Прыгала уже, и не раз…

Я в ужасе отшатнулась от двери, едва не потеряв равновесие. Боже, какая мерзость! Во что же они меня превратили?

Стало так отвратительно и горько, что захотелось сбежать отсюда, убежать и никогда больше не возвращаться. Но тут же перед глазами всплыли взгляды тех умирающих детей… И я сбросила с себя любые эмоции.

Дверь неожиданно распахнулась. На пороге стоял молодой человек, лицо его показалось мне смутно знакомым — кажется, он был на совете. Он замер, увидев меня, и так скривился, будто раскусил целый лимон. Не сказав ни слова, лишь осуждающе метнув в меня взгляд, он прошёл мимо.