Я не могу её осуждать, хотя раньше осуждала. Поэтому самое лучшее, что я могу сделать, — это не пересекаться с Романом Михайловичем по возможности никогда. Он не поймёт меня, а я не пойму его. Мы находимся по две разные стороны жизни. Поэтому мне здесь не место.

— Я, пожалуй, пойду, — произнесла я, подхватывая поднос с едой. — Сама всё уберу. Спасибо вам ещё раз. До свидания.

Слыша мой сухой тон и неодобрение в глазах, Роман Михайлович неожиданно смутился. Когда я открыла дверь и почти вышла, он попытался что-то сказать, но запнулся, а я поспешила закрыть дверь.

Нет, хватит. Достаточно слов.

А остатки пищи я, пожалуй, заберу себе на ужин.

Вот так живут нищие люди. Они и объедкам рады, как настоящему богатству…

* * *

Роман Михайлович потрясенно смотрел на дверь и чувствовал… глубокое осуждение совести. В разуме всплыли давно позабытые слова его умирающего личного слуги Феодосия. Старик, сжимая его пальцы тогда сказал:

— Молодой господин, прошу вас только об одном. Постарайтесь быть ближе к простому народу, научитесь видеть их нужды, понимать их положение. Люди, находящиеся на вершине этого мира, зачастую не понимают бедняков и нищих и бывают слишком суровы к ним. Я хочу, чтобы вы понимали тех, кто родился на самом дне.

В тот день Роман Михайлович, которому было всего двадцать, пообещал, что обязательно будет внимательнее и позаботится о тех, кому в жизни повезло меньше. Именно поэтому он пошёл работать в этот медицинский комплекс, хотя давно мог бы уехать за границу, в элитнейшие места, лечить и заниматься практикой у императорской семьи.

Но он остался здесь, потому что хотел быть ближе к народу и был уверен, что у него это получилось. Скольким нищим он оплатил лечение, скольких голодных накормил! Всюду Роман Михайлович старался проявлять своё благородство, щедрость души, сострадание.

И вдруг осознал, что ничего не видел у себя под носом. Анна только что своими словами показала, как он слеп. Выходит, его младшие сотрудники — сторожа, медсёстры, санитарки — могут просто недоедать из-за того, что вынуждены экономить на своем питании? Ему бы и в голову не пришло, что они намеренно откладывают средства, выделенные на еду.

Весь его меньший персонал голодает. А ведь Анна действительно выглядела такой измождённой, едва в обморок не упала. Боже, как он недосмотрел!

Будучи очень требовательным в работе и к себе, и к окружающим, Роман Михайлович испытал жгучий стыд за то, что был столь невнимателен. Лично у него еды всегда было предостаточно, да и высший персонал питался значительно лучше низшего, что казалось естественным.

Анна… Анна.

Как она умудряется каждым своим появлением выворачивать ему душу наизнанку — то по одному поводу, то по другому? Она для него — ходячее испытание! Испытание для его нервов, совести, даже тела. Боже, словно какой-то рок или… судьба???

— Нет! — он тряхнул головой. — Хватит ныть.

Настойчиво позвонил в колокольчик, и испуганная медсестра снова ворвалась в кабинет.

— Да, Роман Михайлович, — произнесла она и покосилась на диван. Обнаружив его пустым, облегчённо выдохнула.

— Немедленно пришлите ко мне главного повара и администратора, — потребовал Роман Михайлович. — Мы будем пересматривать рацион младшего персонала…

В тот день я, конечно же, не усидела на месте и поспешила к профессору Уварову. Должна была лично убедиться в том, что наше пробное лекарство способно помочь людям.

Профессор оказался в своём кабинете. Он что-то тщательно записывал пером в толстенной книге. Когда я постучалась, он разрешил войти, а, увидев меня, расплылся в улыбке.

— Дорогая, это ты? Проходи. Как я рад, что ты зашла. У нас здесь просто прорыв!

Он был взволнован. Отложил перо несколько неловко, так что оно покатилось и упало на пол. Я поспешила его поднять и, схватив сухую тряпку, вытерла остатки чернил со стола.

Старик закашлялся. Я побежала делать ему горячее питьё — уже знала, где оно находится. Когда он выпил, то откинулся на спинку кожаного кресла.

— Вам нужно поспать и отдохнуть, — обеспокоенно проговорила я, вглядываясь в его измождённое лицо. — В ваши годы нельзя так перенапрягаться.

— Знаю, знаю. Не ворчи, как старая бабка, — упрекнул он добродушно. — Как я мог отдыхать, зная, что в этот момент умирают несчастные ребятишки? Но поверь мне, усилия наши не прошли даром. Двое выздоровели. Третий на подходе. Из всех трёх, которых я забрал, все трое живы! Ты представляешь, Аннушка?

Я прослезилась.

— Да… слава Богу, — прошептала я, пытаясь удержать дрожание подбородка.

Старик тоже всплакнул. Снял очки и долго протирал носовым платком глаза. Потом снова их надел.

— Ну-ну, что-то мы как дети малые. Ладно, мне ещё нужно несколько тестов провести. Если ты свободна, поможешь мне?

— Да, конечно, — произнесла я и бросилась к нему, чтобы помочь встать.