Маясь от безделья, я позволила себе полистать книги Романа Михайловича, которые нашла у него на полке. Это были медицинские справочники и научные труды, что ожидаемо. Я буквально проглотила за эти два дня больше половины. Голова гудела от обилия информации и незнакомых медицинских терминов этого мира, но я была рада, что не трачу время зря. А вдруг эти знания мне ещё пригодятся?

Правда, вечером второго дня произошла неловкая ситуация. Я не спрашивала разрешения читать — брала книги в отсутствие Романа Михайловича. Не то чтобы мне трудно было спросить, просто… зачем? Он ведь даже не узнает. А мне лишний раз разговаривать с ним не хотелось. К тому же поводов для встреч у нас почти не было.

Но я уснула. Позорно уснула прямо в кресле, с раскрытой книгой на коленях, и проспала до полуночи. Даже того момента, как Роман Михайлович вошёл, я не услышала. А когда открыла глаза, он уже стоял надо мной, нависая с непонятным выражением на лице…

Роман Михайлович…

Роман Михайлович весь день был нервным — это заметили все, кто находился рядом. Медсёстры перешёптывались, товарищи-медики насмешливо уточняли, кто мешает ему спать по ночам и почему у него такой потрёпанный вид. Роман Михайлович отмахивался и уходил прочь, ненавидя эти подшучивания…

А всё потому, что коллеги были правы. Ему действительно кое-кто не давал спать. Точнее — кое-что. Собственные мысли. Мысли о том, что в соседней комнате спит Анна. Та самая Анна, которая… соблазняла его одним своим существованием.

Его ночные мучения продолжались. Он специально задерживался на работе допоздна и возвращался настолько уставшим, что, казалось, должен был вырубиться мгновенно. Но ложился в кровать — и смотрел в потолок. Такое состояние начинало вызывать опасения. Что за зависимость такая от мыслей о НЕЙ?

И вообще — зачем он в это ввязался? Имеется в виду шефство над Анной…

Да, копать под Сергея Анатольевича нужно. И Анна — важный свидетель. Но ведь можно было просто заставить её покинуть медицинский комплекс и спрятать где-то в безопасном месте. Однако нет — он сам настоял, чтобы она поселилась у него под носом. И теперь мучился ещё сильнее, чем прежде.

Она имела над ним какую-то власть, потому что Роману Михайловичу было не всё равно. Совсем не всё равно, что она о нём думает. В голове постоянно звучали её слова:

— Я вам тысячу раз уже сказала: как мужчина вы меня не интересуете.

И это его ужасно злило. Что с ним не так? С чего вдруг она им больше не интересуется? Он постарел? Или, может, девица просто умело притворяется?

А потом Роман Михайлович начинал осознавать, о чём думает, и ему становилось мучительно стыдно. Он словно глупая барышня, которая мечтает понравиться первому встречному!

Хотя…

А может, в этом и нет ничего дурного? Может, это нормально, что несносная девчонка, в конце концов, его завоевала?

Но при одной только мысли об этом внутри восставала гордость. Как это так? Значит, все её уловки сработали? Сначала она пыталась покорить его, просто предлагая себя, теперь сменила тактику, начала отвергать — и он повёлся? Какой стыд! Как можно так себя не уважать, чтобы реагировать на подобное?

Однако Роман Михайлович должен был со скорбью признать: он реагировал. Бурно, мучительно, и — регулярно.

По прошествии двух дней он вроде бы начал успокаиваться, привыкать к мысли, что Анна живёт у него. Да и вообще, отвлёкся на важную задачу — как разоблачить Сергея Анатольевича, имея в руках такого ценного свидетеля. К князю на приём он записался в первый же день — через пару дней его должны были принять. Но до этого нужно было ещё дожить. Главное, чтобы всё это время Анна не высовывалась.

В тот день он вернулся домой немного раньше обычного — никаких операций не планировалось. Вошёл в комнату и замер.

Девушка сидела в его кресле, на коленях у неё лежала раскрытая книга, а сама Анна бессовестно спала.

Первым порывом было возмутиться — как она могла брать его вещи без разрешения? Но чувства погасли так же быстро, как и вспыхнули. Он просто стоял и разглядывал её.

Когда она успела так похорошеть? Кожа стала светлее, щёки — розовее. Видимо, хорошо питается. Набрав несколько килограммов, Анна стала только краше.

Роман Михайлович, словно заворожённый, сделал несколько шагов вперёд, а потом и вовсе наклонился над креслом, вглядываясь в её лицо. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что нужно немедленно остановиться. Но он не послушался.

Какие у неё длинные ресницы — тёмные, завитые! Волосы — цвета спелой пшеницы. Аккуратный, чуть вздёрнутый нос, мягкие губы, чёткий подбородок… И пахнет от неё приятно — цветочным мылом, кажется, фиалковым.

Роман Михайлович почувствовал дрожь, пробежавшую по позвоночнику. Ему безумно захотелось прикоснуться к её щеке. И в тот самый момент Анна открыла глаза.

Их взгляды встретились. Молодой человек понял, что его застали врасплох.

Отшатнулся. Отшатнулся с испугом на лице — и этим безумно себя выдал. Понял, что совершил дикую ошибку, и отвернулся.

Боже, что он творит!