Я уже собиралась выйти, как заметила, что повязка на его ране тёмная от крови, и из-под бинта что-то неприятно сочится. На тумбочке рядом валялась неубранная использованная марля, а на табурете стояла миска с водой, в которой явно собирались вымыть инструменты… и забыли.

Кошмар! Налицо — дикая халатность!

— Вам что-то принести? — тихо спросила я, но несчастный пациент только слабо дернул головой.

И тогда я увидела — под повязкой кожа была тёмно-красного цвета, и при приближении появился резкий запах гноя. Это был тот случай, когда даже без медицинского образования становилось ясно: так оставлять нельзя.

Не удержавшись, я подошла и осторожно приподняла край бинта. Мужчина застонал. Сердце у меня сжалось от ужаса — он явно очень страдал.

— Потерпите… — прошептала я, но в ту же секунду поняла, что он вообще очень плох. Дыхание было рваным, губы начали синеть.

Метнулась в коридор и кинулась к посту медсестёр. За столом сидел молодой лекарь, хмурый и самодовольный, листавший какие-то бумаги.

— Там… в третьей палате! — выдохнула я. — У пациента рука в страшном состоянии, запах гноя, и он едва дышит! Ему срочно нужна помощь!

Он медленно поднял на меня взгляд — ленивый и… презрительный.

— Вы что себе позволяете? — холодно произнёс молодой человек. — С какой стати санитарка указывает врачу, что и когда делать? Это не ваше дело. Займитесь своими прямыми обязанностями!

— Но он… он же умирает! — выдохнула я, поражаясь подобному высокомерию и равнодушию.

— Ещё слово, и я добьюсь, чтобы вас завтра же уволили, — процедил он. — Идите, пока не наговорили лишнего.

Я замерла. Осознала, что со стороны действительно выгляжу так, будто обвиняю персонал в халатности. И в этом мире, да ещё в этой больнице, такие слова могли стоить мне работы, а то и хуже. Но в тот момент жизнь пациента была важнее.

Не раздумывая больше, я развернулась и рванула к кабинету Романа Михайловича. Постучалась, толкнула дверь, но она оказалась запертой.

Романа Михайловича не было на месте.

— Заместителя главврача не будет до вечера… — холодно бросила медсестра, проходящая мимо, а я замерла, с отчаянием ощущая, как всё резко усложнилось и вот-вот обещало вылиться в катастрофу…

* * *

*Инфузумат — это медицинский прибор, который автоматически и с заданной точностью вводит пациенту жидкие лекарственные препараты, питательные растворы или другие инфузионные жидкости.

Еще один доктор, которого я перехватила в коридоре, едва выслушал меня.

— Мне некогда, девица, — бросил он, и, не сбавляя шага, исчез за поворотом.

Я осталась стоять, прижав ладони к груди. Внутри всё оборвалось. Если я сейчас ничего не сделаю — пациент умрёт. Умрет тихо и незаметно, потому что до него никому нет дела…

Я рванула в манипуляционную. Дежурной там не оказалось — видимо, ушла в перевязочную. Для вида взяла тряпку с полки и прошлась по шкафам, словно вытирая пыль. На самом деле прикидывала, что из находящихся здесь препаратов мне пригодится.

Что там было? Стеклянные пузырьки с карболовой кислотой и перекисью, несколько свёртков стерильного (насколько тут возможно) бинта, щипцы, катушки с нитками и иглы для наложения швов, баночка с порошком йодоформа, которым тут обрабатывали раны, а в углу — маленький ящик с аптекарскими шприцами многоразового использования.

Я колебалась насчёт укола. В моё время можно было бы ввести антибиотик или обезболивающее, но здесь… из инъекций я узнала лишь морфин, хинин и камфору. Первые два были не для этой ситуации: морфин — усыпит, хинин — от малярии. Камфора — чтобы «подстегнуть» сердце, но это не тот случай. Значит, всё, что могу — тщательно прочистить и перевязать.

Схватив пузырёк с карболкой, бинты, щипцы и йодоформ, я вернулась в палату.

Больной был без сознания, губы синеватые, дыхание рваное. Запах гнили от его раны ударил в нос, и я едва не поморщилась. Но времени на сантименты не было. Распахнула его рубаху, оттеснив одеяло. Рана на руке была глубокой, с засохшей коркой грязи и гноя по краям.

Я быстро смочила тряпицу в растворе карболки и вычистила гной, стараясь не думать о том, что руки у меня дрожат. Капли йодоформа посыпались на очищенную поверхность, и мужчина тихо застонал, даже не приходя в себя. Я прижала чистую марлю, туго перебинтовала, закрепив всё узлом на боку.

Человек на соседней койке молча наблюдал за мной, не сказав ни слова, пока я не закончила. Тогда он слегка приподнялся на локте и глухо произнёс:

— Я слышал… как медсёстры сегодня между собой разговаривали. Они сказали, что Мироном никто заниматься не будет. Потому что он не заплатил. А ему и нечем платить… От него жена отказалась, сын единственный умер…

Я замерла, не веря своим ушам.

— Что? — выдохнула ошеломленно.

— Вот так. Тут, если за тебя никто не занесёт, ты и не нужен, — мужчина опустил глаза.