Я вздрогнула, как будто кто-то плеснул за шиворот ведро ледяной воды. Это даже не халатность. Это — злонамеренное преступление. Вымогательство, из-за которого человека цинично обрекают на смерть.

Гнев затопил меня с головой. В груди всё сжалось в комок.

Я добьюсь, чтобы эти… преступники в белых халатах ответили перед судом. И пусть этот суд будет хоть земной, хоть небесный — но они ответят.

Мужчина, похоже, перестал метаться. Тело все еще пылало, но дыхание стало ровнее, а лицо — менее напряжённым.

Собрала использованные бинты и тряпицы в отдельный таз, протёрла стол, вымыла полы, не оставив ни пятнышка. Воздух в палате теперь пах йодоформом и чистотой, а не гнилью и страхом.

Сосед Мирона — мужчина лет сорока с перебинтованной ногой — внимательно наблюдал за мной. Его взгляд не был насмешливым или осуждающим, скорее… удивлённым, с оттенком уважения.

— А ведь тебе, девица, влетит за это… — пробормотал он, как бы констатируя очевидный факт.

Я кивнула, но ответила спокойно, почти с вызовом:

— Лишь бы человек был жив.

— Спасибо, — так же тихо сказал больной и отвернулся к стене. И я поняла, что мой поступок серьезно коснулся его…

Ушла работать в другие палаты, но каждые полчаса забегала к Мирону, чтобы проверить, дышит ли он, не поднялась ли температура еще выше. К вечеру его лоб был уже прохладным, и я позволила себе короткий, облегчённый вздох. Это было… чудо. По-другому не скажешь.

Но чудо это совершенно не интересовало медперсонал. За всё это время к Мирону так никто и не подошёл — ни врач, ни медсестра. Пару раз я прибегала к кабинету Романа Михайловича, но он ещё не вернулся в отделение.

Чувствовала досаду.

Обращаться к другим врачам? Бесполезно. Большинство из них казались мне холодными, надменными и до ужаса бесчеловечными. Роман Михайлович, конечно, тоже не отличался дружелюбием, но почему-то я была уверена: он бы не позволил пациенту умереть.

К ночи, измотанная, с гудящими ногами и усталой головой, я наконец отправилась к себе. Лишь успела переодеться и улечься на койку, как провалилась в сон…

А утром за мной пришли.

В кабинете Романа Михайловича было не протолкнуться, но передо мной неожиданно расступились все — и врачи, и медсёстры. Однако взгляды их были полны гнева и презрения.

Роман Михайлович сидел за столом и смотрел на меня сурово. Я держала лицо, понимая, что пришло время, когда я, возможно, победить не смогу. Просто потому, что эти люди изживут меня, воспользовавшись моим… не скажу, промахом — нет, моей вольностью и непослушанием местным законам. Ведь санитарка не имеет права обрабатывать раны больных без разрешения от вышестоящих.

В том, что меня вызвали именно по этой причине, я не сомневалась, но намеревалась не уронить своего достоинства до конца. Надежды на Романа Михайловича уже не было. Похоже, он принял чужую сторону, потому что, если бы я поговорила с ним заранее, если бы он был оповещён мной с глазу на глаз, возможно, поверил бы. Но не сейчас. Он слишком привык относиться к Анне как к лживой, изворотливой, с преступным складом ума девице.

Мне даже не в чем его обвинить, хотя он мог бы быть и поснисходительнее.

Наконец, я остановилась прямо напротив его стола.

— Анна, — проговорил Роман Михайлович сурово, — правда ли, что ты нарушила правила и взялась врачевать больного, когда тебе это делать запретили?

У меня поползли брови на лоб.

— Никто мне ничего не запрещал… — начала я, но меня тут же прервали.

Крикливый, противный голос молодого человека ударил по перепонкам. Я оглянулась и поняла, что это тот самый врач, который в первый же день отправил меня, так сказать, работать и не лезть в своё дело.

— Я приказал ей заниматься своими делами, — выкрикнул он, сверля меня ненавистным взглядом. — А она не послушалась прямого приказа!

— Не кричите так! — Роман Михайлович был суров и с ним тоже. — Я не собираюсь терпеть здесь базарный гвалт!

— Итак, Анна, — он снова перевёл взгляд на меня, — правда ли, что, проигнорировав приказания Олега Викторовича, вы не отправились заниматься своими прямыми обязанностями и начали зачем-то помогать пациенту?

— Правда, — ответила я, — но пациент умирал.

Поднялся гомон, крики возмущения.

— Что ты городишь? — выкрикнула одна из медсестёр. — Никто там не умирал. Это всё чушь! За ним ухаживали лучшие медсёстры нашего медицинского учреждения!!!

— Правда? — я посмотрела на неё с презрением. — Тогда почему у него была лихорадка и такое нагноение, что даже в палате находиться было невозможно? Там стояла дикая гнойная вонь. Человек умирал. И я даже не уверена, что сейчас он выкарабкается после пережитого…

— Вот именно! — заорала ещё одна медсестра. — После твоего вмешательства он может и не выкарабкаться. И тогда ты точно пойдёшь в тюрьму и будешь сидеть там всю свою жизнь!