Его черный с серебром плащ развевается за ним, в глазах — холодная ярость человека, который не привык проигрывать. Он останавливается прямо передо мной, и я физически чувствую исходящую от него угрозу. За ним — еще пятеро стражников, не раненых.

— И кто же здесь теперь распоряжается? — его голос звучит тихо, но в этой тишине он страшнее любого крика. — Неужели ты, щенок?

Внутри меня все сжимается. Паника, холодная и липкая, поднимается по позвоночнику, сжимает горло.

Но поверх нее — яростная, кипящая волна злости. Злости на этого человека, который все разрушил. Который забрал Ронана. Который гонится за Ольгой. Который сейчас смотрит на меня, как на насекомое.

Эта злость сильнее страха. Она выжигает дрожь, выпрямляет спину.

Я чувствую, как под плащом сжимаются кулаки, но голос, когда я начинаю говорить, звучит не так, как мой. Он звучит… твердо. И это не притворство.

Я не опускаю глаз. Смотрю ему прямо в лицо.

— В отсутствие Архилекаря Ронана, — говорю я четко, — я его старший ученик беру на себя ответственность за функционирование Королевской лечебницы. Так что, да. Пока что я тут командую. До тех пор, пока не будет представлен официальный приказ об обратном или не вернется мой учитель.

В глазах Леннарда что-то вспыхивает.

Не гнев. Скорее, любопытство.

Как у кошки, увидевшей, что мышка внезапно оскалилась.

— О-о, — тянет он. — Какая прелесть. Щенок зарычал.

Леннард смотрит на меня как на грязь.

Нет, даже хуже — как на досадную помеху, которую можно раздавить носком сапога и даже не заметить.

— А теперь, слушай сюда, малец, — цедит он, — Мне не нужны твои лекции об ответственности. Мне нужна девка, Милена Конти. И та рыжая помощница Ронана, эта женщина-лекарь. Живо. Выдай их мне, и, возможно, я забуду о твоем дерзком тоне.

Я чувствую, как внутри всё закипает.

Гнев — густой, горький — поднимается к горлу.

Отдать ему Ольгу? После того как я сам, по собственной глупости, привел к ней Морана? После того, как стоял и смотрел, когда он схватил ее?

Я не защитил ее тогда. Не встал между ними. И эта вина гложет меня изнутри. И сейчас все происходит похожим образом.

Вот только на этот раз, я уже так просто не сдамся. Я, скорее, сдохну прямо здесь, на этом мраморном полу, чем позволю этому палачу коснуться Ольгу хотя бы пальцем.

Но сквозь ярость пробивается холодный, острый шип здравого смысла.

Он — маркграф. У него власть, солдаты. Он может просто приказать схватить меня и перевернуть лечебницу вверх дном.

Нужно не просто отказать. Нужно отказать так, чтобы к отказу нельзя было придраться.

— Милена Конти? — повторяю я, — В регистрационных журналах Лечебницы такой пациентки нет. Архилекарь Ронан вел строгий учет всех, кто проходил лечение в этих стенах. Если вы сомневаетесь, — я делаю широкий жест в сторону архива, — милости прошу. Можете изучить все записи. Я уверен, вы ничего не найдете.

Я почти слышу, как скрипят его зубы, хотя лицо его остается каменным.

Он знает, что я прав.

Ронан лечил Милену втайне, в той самой скрытой палате, о которой изначально не знал даже я. Нет никаких записей, никаких подтверждений. Да, это был риск, но теперь это наше спасение.

— А что касается женщины-лекаря… — я обвожу рукой задымленный, перевернутый вверх дном холл. — Вы сами видите, что здесь произошло. Из-за пожара и паники персонал разбежался. Многие еще не вернулись, кто-то помогает эвакуировать лежачих в дальние корпуса. Я не могу знать, где она в данный момент. Я занят спасением жизней, а не перекличкой.

Леннард делает шаг ко мне.

Я чувствую запах дорогого табака и холодной стали.

Его лицо искажается от ярости, он явно хочет скрутить меня в бараний рог, швырнуть в темницу вслед за учителем за одну только эту интонацию.

Но я вижу, как он медлит. К моему отказу не подкопаться — записи чисты, а хаос в здании очевиден. Ему не за что зацепиться, не нарушив при этом видимость законности.

Он делает шаг вперёд, и я чувствую, как воздух вокруг сгущается от угрозы.

— Ты играешь с огнём, мальчишка, — шипит он так тихо, что слышно только мне. — И очень глупо.

Я не отступаю.

Не могу.

Внутри всё дрожит, но я держусь

И тут он резко отворачивается, будто я уже не стою его внимания. Его взгляд скользит по его раненым солдатам.

— Хорошо, — говорит он громко, уже ко всем. — Поскольку ты так рвешься командовать, командуй. Мои люди ранены. Окажи им немедленную помощь. Каждому. И я хочу видеть отчёты о лечении.

Внутри меня что-то корчится от возмущения.

Ещё чего?! Лечить этих псов, которые ворвались в наш дом, которые наставили алебарды на Ронана, которые напугали Милену до полусмерти?

Я хочу крикнуть ему в лицо, чтобы он убирался к чёрту со своими головорезами. Но тут перед глазами встает Ольга. Хрупкая, измотанная, с лицом, испачканным сажей.