И всё же моя профессия подразумевает также способность отмахиваться от чувств. Медику часто приходится встречаться со смертью лицом к лицу, провожать людей в последний путь, смотреть в стекленеющие глаза. Если реагировать на это слишком чувствительно, можно просто впасть в отчаяние и лишиться способности помогать другим.

Просто, когда умирают дети — это больнее вдвойне.

Но я скрепилась, выскочила из отделения отверженных и поспешила на последние занятия. После них мне предстояло побеседовать с Романом Михайловичем. Вот только о чём?..

* * *

Занятия закончились невероятно быстро. Все девушки поспешили разбежаться по своим комнатам. Я же решила не откладывать непростой разговор и сразу же направилась в кабинет к Роману Михайловичу.

Когда подошла к его двери, невольно начала поправлять платье и волосы, а потом замерла и задала себе вопрос: зачем я это делаю? Почему мне вдруг хочется выглядеть хорошо? Решив, что это какая-то несусветная глупость, я рассердилась на себя, прекратила прихорашиваться и жёстко постучала в дверь.

— Войдите, — бросил Роман Михайлович, и я толкнула дверь.

Молодой человек сидел за своим рабочим столом и что-то тщательно записывал пером. Не поднимая на меня глаз, произнёс:

— Присядьте и подождите немного.

Я присела и осмотрелась. С последнего раза, как я была здесь, ничего особенно не изменилось. Разве что стало светлее. Да, доктор убрал ненужные картины со стен. И, кажется, один шкафчик с книгами. Странно, конечно, но дышать здесь стало легче.

Мой взгляд невольно переместился на самого Романа Михайловича. Я отчётливо заметила, что он толком не спал несколько дней. Тёмные круги под глазами, уставший вид, небрежно завязанные волосы — всё говорило о том, что он долгое время был чем-то чрезвычайно занят. Может быть, было много операций, одна за другой.

Наконец молодой человек закончил писать, убрал перо, бумагу, сцепил руки в замок и посмотрел на меня. Посмотрел своим фирменным взглядом — холодным, испытывающим и не сулящим ничего хорошего. Однако, когда он произнёс первые слова, я опешила.

— Итак, я позвал вас сегодня поговорить о вашей работе с Иваном Константиновичем Уваровым. Скажите, чего вы добились?

Честно говоря, я удивилась. Ожидала выволочки, каверзных вопросов — ну, как обычно. Но он говорил о медицине. Неужели отнёсся к моим исследованиям серьёзно? Хотя разве такое возможно?

— Мы с профессором пришли к некоторым результатам, — осторожно начала я. — Но об их реальной пользе говорить ещё рано. Продукт требует доработки. И я не знаю, сколько времени это займёт.

— И вы действительно считаете, что с помощью этого лекарства можно будет лечить скарлатину и подобные ей неизлечимые болезни?

— Да, такое очень может быть, — произнесла я уверенно и твёрдо. — Опять же подчеркну, что пока это просто эксперименты. Но шансы велики. Работа в этом направлении может полностью изменить медицину и поднять её на совершенно новый уровень.

Да, наверное, мои слова, слова никчёмной санитарки, ещё даже не получившей документы об образовании медсестры, выглядели в глазах Романа Михайловича пафосными. Но я не заметила презрения на его лице. Наоборот, в его глазах, как мне показалось, появилось любопытство.

— Как вы пришли к этому? — он откинулся на спинку кресла, приготовившись, наверное, слушать длинную, подробную историю.

Я лишь пожала плечами и высказала ту версию, которую придумал профессор Уваров:

— Разработки моего отца. Так что нет в этом моей заслуги. Это придумала не я.

В данном случае я была совершенно искренней.

— Что ж, этого стоило ожидать, — пробормотал Роман Михайлович, опуская взгляд, — но я впечатлён. Впечатлён, что вы смогли реализовать то, что вашему авторству даже не принадлежит.

— На самом деле до реализации далеко, — напомнила я, но Роман Михайлович вдруг поднял руку и прервал меня.

— Профессор Уваров уже провёл первые эксперименты. Он забрал несколько безнадёжных детей из отделения обречённых и попробовал обработать их слизистые вашим новым лекарством. Двое из троих пошли на поправку. Один еще слишком слаб, но и у него есть шанс. Двое же выздоровели почти полностью. Поэтому да, это большой прорыв, Анна. И я должен признать, что ошибался в вас…

Я смотрела на Романа Михайловича ошеломлённым взглядом. И не потому, что он наконец-то меня признал. Нет. Я услышала, что двое детей остались живы, а третий все еще не умер. Всё-таки лекарство сработало! Получилось!!! Я даже не заметила, как глаза наполнились слезами.

Когда чего-то отчаянно ждёшь и желаешь так сильно, как этого желала я, положительный результат не может не вызвать бурной эмоциональной реакции. Но очнувшись, я поняла, что плачу прямо перед Романом Михайловичем, а это было недопустимо. Почему-то проявить перед ним слабость было для меня жутким унижением.

Я поспешно опустила глаза и смахнула непрошеную слезу, чувствуя горькую досаду. Он слишком сильно унижал меня и презирал, и показывать перед ним свои эмоции я не собиралась.