Этот звук, подтверждающий, что капитан Дамиан жив и дышит, приводит Ронана в себя.

Он бросает быстрый, оценивающий взгляд на пациента, удостоверяясь, что тот стабилен, а затем его глаза снова впиваются в меня.

— Откуда ты знаешь эту технику? — его голос тих, но в нем больше нет ни капли любопытства. Теперь это — прямой, безжалостный допрос.

Я понимаю, что мой наспех выдуманный рассказ про дядю-лекаря больше не работает. Он заподозрил неладное.

И в голове мелькает отчаянная, безумная мысль — а что, если рассказать ему правду? Все, как есть. Про мой мир, про операционную, про смерть и это странное, необъяснимое перерождение.

Но я тут же сама себя одергиваю. А я бы на его месте поверила? Женщине в рваной рясе, которая утверждает, что она — хирург из другого мира?

Конечно, нет. Я бы решила, что у бедняжки посттравматический синдром на фоне тяжелой амнезии. Галлюцинации. Бред.

И я бы уж точно ни за что не допустила такого человека до пациентов. Вдруг ей завтра привидится, что у кого-то в животе завелся демон, и она решит вырезать его без анестезии? Да даже если и с анестезией – все равно ужас!

Это слишком большой риск.

У любой лечебницы, даже в этом мире, должны быть свои протоколы безопасности.

А раз так, то моя работа, моя мечта, моя единственная надежда на защиту от Джареда — все это окажется под угрозой.

Нет. Я не могу этого позволить.

Я слишком многим рискнула, чтобы потерять все из-за одной безумной исповеди.

Я сглатываю, заставляя свой паникующий мозг работать.

Ложь. Она должна быть убедительной. Я должна вложить в нее частичку настоящей, живой эмоции.

— Мой дядя… он был мне как отец, — начинаю я, и мой голос дрожит от вполне реальных воспоминаний, только не о выдуманном дяде, а о моем собственном наставнике в хирургии. — Родители рано умерли. Он был суровым, но справедливым. Говорил, что знание — единственный груз, который не тянет спину, и заставлял меня учить наизусть древние трактаты. А практику мы проходили… в дороге. Он много путешествовал.

Я стараюсь, чтобы история звучала как можно правдоподобнее. Но Ронан цепляется за мои слова с точностью хирурга, нащупавшего слабое место.

— И в каком же из королевств он проходил свое обучение? Где получил право на практику?

Черт. География. Я с запоздалой тоской жалею, что не расспросила Лиару о политической карте этого мира. Кто же знал, что мой экзамен по медицине плавно перетечет в экзамен по географии?

— Он… он побывал во многих землях, — выкручиваюсь я. — Он говорил, что настоящий лекарь должен учиться у всех народов. А их так много, что толком и не упомнить…

— Почему же? — холодно спрашивает Архилекарь. — Весьма легко упомнить. Двенадцать стран и около тридцати народов.

Двенадцать?

Я ошеломленно смотрю на него. Всего двенадцать? В моем мире их было почти две сотни! Можно было наобум назвать любое и наверняка нашлись бы люди, которые якобы что-то слышали про выдуманную страну. А тут — стоит мне это сделать, как я тут же провалюсь!

Я молчу, лихорадочно пытаясь придумать выход, но понимаю, что попала в ловушку. Любое слово только ухудшит мое положение.

Ронан расценивает мое молчание по-своему. На его губах снова появляется та самая снисходительная, всезнающая усмешка.

— Не хочешь отвечать? — тихо спрашивает он. — Может быть, потому, что я был прав с самого начала? И нет никакого дяди-лекаря из дальних земель.

Я молча смотрю на него, и мое сердце колотится где-то в горле. Он продолжает, и каждое его слово — это молот, разбивающий мою хрупкую оборону.

— Знаешь, твоя первая ошибка была даже раньше. Когда ты осмотрела того больного и назвала его хворь «краснухой». Мне это сразу показалось странным. Во всех цивилизованных землях эту болезнь называют «Алой порчей». Только в диких племенах Северных перевалов ее кличут «ветряным лишаем», а в забытых болотах Юга — «красным зудом».

Он делает шаг ко мне, и его медовые глаза смотрят на меня в упор, без капли сочувствия.

— Но «краснуха»… — произносит он медленно, смакуя каждое слово. — Такого названия нет ни в одном известном мне языке. А потом, — продолжает он, не дожидаясь ответа, и в его голосе нет и тени злорадства, лишь холодный, исследовательский интерес, — была та женщина с отекшей ногой. Ты назвала это «тромбозом». У нас это зовется «Застоем темной крови».

Он медленно обходит кровать, на которой лежит Дамиан, и останавливается у окна, глядя на ночной город.