— Понимаю, — говорит он тихо, и его голос теряет дрожь, становясь усталым. — Конечно, понимаю. Хотя мы не давали никаких клятв… но Ронан вдалбливал нам в голову, что «Ваш долг — жизнь пациента. Любого пациента. Если он нуждается в помощи, а вы в силах её оказать — вы не имеете права отвернуться» — Эйнар цитирует, и в его интонации слышны отзвуки бесконечных лекций, сурового голоса наставника.

Он снова смотрит на Джареда, и его лицо искажает гримаса отвращения.

— И всё же... помогать ему? Ольга, он же дракон! Он очухается сам, как только магия придет в норму. У них регенерация, о которой мы, люди, можем только мечтать.

В его словах есть логика. Наивная, но логика. Вот только, видя эти раны вблизи…

— А если нет? — я хватаю его за рукав, заставляя смотреть на израненного герцога. — Его ранили не простым железом. Я сама видела эти алебарды. Они светились. Это какое-то магическое оружие. Я не знаю как оно работает… — я делаю шаг к Эйнару, глядя ему прямо в глаза. — …но я видела как на руке Ронана появился ожог от одного прикосновения. У Джареда таких ран — десяток. Что, если они… не затянутся?

При упоминании магического оружия Эйнар опускает голову. Его лицо темнеет, он хмурится, губы беззвучно шевелятся.

— Зачарованная сталь… — бормочет он, и в его голосе — знание, от которого становится холодно. — Да… я читал об этом. Её ковали алхимики и маги, чтобы пробивать драконью броню. Даже для дракона его уровня такие раны — не шутка. Могут загноиться, отравить кровь… или действительно не зажить.

Его слова подтверждают худшие опасения.

Моё сердце сжимается. Эти раны для него так же смертельны, как для любого человека.

— Видишь? — говорю я, и в голосе уже нет ярости, только леденящая усталость. — Я не могу, Эйнар. Я не смогу потом лечить кого-то ещё, зная, что вот так, по-трусливому, бросила нуждающегося в помощи и обрекла его на смерть. Просто потому, что мне было страшно или… противно. Это выше меня. Я не смогу с этим жить.

Я вижу, как в глазах Эйнара идёт борьба. Страх и неприязнь к Джареду борются с годами вбитой в него врачебной этикой, с преданностью не только Ронану, но и тем идеалам, которые тот олицетворял.

И с чем-то ещё… с уважением ко мне.

К моей непоколебимости.

Наконец, он с силой выдыхает, и его плечи опускаются.

— Проклятье, Ольга, — шепчет он. — Вы с Ронаном похожи даже сильнее, чем кажется.

Он уже наклоняется к неподвижному телу Джареда. С отвращением, но без колебаний, он хватает его под мышки, упирается ногами и с глухим стоном напряжения приподнимает тяжёлое, безвольное тело.

Мускулы на его тонких руках напрягаются до дрожи. Джаред бессильно свешивается, его голова запрокидывается, ноги волочатся по каменному полу.

— Идём, — хрипит Эйнар, его лицо багровеет от усилия. — Пока я не передумал.

Я же перехватываю Милену. Она смотрит на нас с тихим изумлением, но не говорит ни слова — у неё просто нет сил на протесты.

Я чувствую её хрупкое плечо под своей рукой и крепче прижимаю к себе сверток с книгой.

— Уходим, — командую я, оглядываясь на заполненный дымом коридор.

Мы почти бежим по узким служебным лестницам, задыхаясь от остатков дыма. Прохладный воздух бьет в лицо, когда мы, наконец, выскакиваем через запасной выход для хозяйственных нужд.

Снаружи — полнейший хаос.

Судя по звукам, лечебница превратилась в осажденную крепость: слышны выкрики команд, ржание лошадей и лязг металла где-то у главного входа. Мимо проносятся тени в доспехах, кто-то тащит ведра с водой, но на нашу странную процессию — двух женщин, поддерживающих бледную девушку, и парня, сгибающегося под весом крупного мужчины — никто не обращает внимания.

В дыму и темноте мы кажемся просто очередными больными, спасающими раненых.

Мы добираемся до заброшенной оранжереи.

Под густыми, колючими кустами бузины, заросшими диким виноградом, Эйнар нащупывает тяжелый люк. С трудом отодвинув его, он первым спускается вниз, чтобы принять Джареда.

Внутри колодца сухо и пахнет старой землей. Это скорее небольшая каменная камера, чем просто яма. Но здесь груда досок и несколько относительно целых деревянных поддонов, видимо, сброшенных сюда давным-давно.

Мы размещаемся как можем.

— Быстро, — командую я шёпотом, — Из поддонов делаем настилы. Вместо подушек пока побудут халаты.

Мы работаем молча, движимые адреналином и спешкой. Сколачиваем два настила из досок поддонов, устилаем их всем относительно чистым бельем, что принесли с собой.

На один осторожно укладываем Милену. Она тут же закрывает глаза, её истощённое тело просто выключается в этой импровизированной постели.

На второй настил, с гораздо большими усилиями перетаскиваем Джареда. Он стонет, но не приходит в себя. Теперь раны выглядят ещё ужаснее. Глубокая краснота вокруг, уже перетекающая в бордовый цвет, обугленные края. Инфекция идёт полным ходом.