Выскальзываю в коридор и замираю. Звуки сверху не утихают, они нарастают. Грохот, звон, теперь уже явственно слышны разные голоса: рёв Джареда, отрывистые команды Леннарда, крики его солдат, а теперь ещё и возмущённые окрики вновь прибывших — телохранителей Вейтмора.

Мое сердце сжимается от страха за Ронана.

Как он там? Выдержит ли его организм этот бой?

Я заставляю себя двигаться.

Нельзя об этом думать!

Сейчас у меня есть другая задача — спасти Милену и эту проклятую книгу.

Я бегу к кладовой.

Лечебница превратилась в муравейник, в который ткнули палкой. Мимо меня проносятся перепуганные санитары, кто-то тащит носилки, больные в халатах жмутся к стенам и не понимают что им делать.

Вдруг из-за поворота выбегают трое солдат Леннарда.

Они вооружены и явно кого-то ищут.

Вот только кого? Меня? Милену? Или своих, к которым они бегут на подмогу?

В любом случае, нельзя, чтобы они меня увидели!

Я мгновенно ныряю в ближайшую нишу, где стоит тележка с бельем. Хватаю с нее чей-то безразмерный халат и накидываю его на себя, беру в руки второй на манер тряпки и, согнувшись в три погибели, начинаю неистово оттирать несуществующее пятно на стене, изображая уборщицу.

Солдаты проносятся мимо, даже не взглянув на меня.

Я выдыхаю, скидываю халат и продолжаю свой бег.

Запах лекарств, трав и химикатов становится гуще.

Вот она, кладовая!

Как и сказал Эйнар, дверь заперта на хилый замок.

Я лихорадочно оглядываюсь в поисках того, чем можно выбить замок. Глаза натыкаются на какой-то дрын, похожий не то на трость, не то на костыль.

Хватаю его и со всей силы бью по замку.

Хилый? Ага, как же…

Колочу по нему не меньше пары минут — вся взмокаю — прежде чем замок падает на пол и дверь распахивается.

Откидываю костыль в сторону и влетаю внутрь.

Кладовая пахнет временем, пылью и концентрированной химией.

Я лихорадочно шарю по полкам, сбрасывая на пол коробки и мешочки в поисках нужных ингредиентов.

Вот они! Стеклянная банка с белыми, полупрозрачными кристаллами, от которых в нос бьёт резкий, холодный запах. «Ледяное дыхание». Камфора.

Беру.

Рядом — пузатый глиняный кувшин с густой, почти бесцветной жидкостью. «Масло саламандры». Глицерин.

Беру и его.

Мои глаза бегают дальше. Нужно что-то еще, что будет медленно тлеть, давая много дыма, а не яркого пламени.

И тут я вижу их — аккуратно связанные охапки мелких, сухих, золотистых опилок.

Конечно! В лечебнице, где половина инструментов деревянные и где нет современных абсорбентов, должны быть опилки — для упаковки, для чистки, для впитывания опасных жидкостей. Они горят быстро, но если их чем-то пропитать и смешать с чем-то, получится то, что надо.

Хватаю охапку опилок, нахожу оцинкованное ведро у стены и сметаю в него всё.

Тут же вижу тюк хирургической ваты — стерильной, белоснежной. Беру и его. Последней моей добычей становится лампадное масло. Вата, пропитанная им, будет тлеть ещё лучше. Здесь же лежат и спички с огромными серными головками.

Со всем этим добром в охапке я выскальзываю из кладовой и оглядываюсь.

Куда теперь?

Нужно укромное место с доступом к вентиляции.

Я пробегаю немного вперед и мои глаза натыкаются на табличку: “Прачечная”.

Пожалуй, подойдет. Там должна быть вытяжка.

Я влетаю в душное, пропахшее щёлоком помещение.

Никого нет, котлы пустые, идеально.

Ставлю ведро под высокую, узкую решётку в стене — воздуховод.

Мои пальцы лихорадочно работают, смешивая опилки и клочья ваты.

Перед глазами на миг всплывает химфак университета.

Наш старый профессор, вечно пахнущий табаком и реактивами, однажды показал нам «фокус» на заднем дворе лаборатории. Мы тогда все хохотали, когда густая серая пелена из камфоры и глицерина скрыла от глаз декана, вышедшего покурить.

— Запомните, коллеги, — подмигнул профессор нам через очки, — хороший врач должен уметь не только лечить, но и вовремя пустить дым в глаза, если ситуация того требует!

Тогда это было смешно. Сейчас — наша единственная надежда.

Теперь, камфора. При горении она даст копоть. Много копоти.

Я растираю кристаллы в порошок прямо в ведре, смешивая с опилками. Потом щедро поливаю эту смесь глицерином — он не даст всему вспыхнуть ярким пламенем, зато обеспечит медленное, вязкое тление и дополнительный, сладковато-приторный запах гари.

Вату пропитываю лампадным маслом и кладу сверху, как фитиль.

Теперь нужно, чтобы дым визуально выглядел тяжелым, удушливым, чтобы он медленно стелился, а не быстро расползался клубами, будто кто-то решил выкурить за раз целую пачку сигар.

Для этого нужен холод. Глицерин, испаряясь, немного охладит воздух вокруг, но нужно больше. Я оглядываюсь и замечаю у стены чан с остывшей водой для полоскания.

Совершенно нестерильно, но сейчас не до того.