Неужели эта санитарка действительно в своём уме? Но, как показала практика, женщины — народ странный, непредсказуемый и крайне неадекватный. Пока что ни одну адекватную девицу молодой человек в своей жизни не встретил. И аристократки, и простолюдинки — все так или иначе впадали в любовное безумие, пытаясь понравиться ему, что вызывало в Романе Михайловиче жгучее отторжение. Он был помешан на своей работе, и думать о плотских утехах ему было некогда. А уж о женитьбе — тем более.

Именно поэтому последняя выходка Анны его просто добила.

Если бы их застали обнажёнными в его квартире, то могли бы принудить жениться. Наверное, именно этого девица и добивалась. Или же его просто обвинили бы в совращении бедных сироток, что уничтожило бы его репутацию добропорядочного лекаря.

В общем, намучился он с ней. Искренне считал девушку больной. Откровенно говоря — слабоумной. Но эта теория прямо сейчас разбивалась в пух и прах. Потому что речь Анны Александровны оказалась очень и очень хорошо поставленной. До такой степени, что сама Нонна Фёдоровна Муравкина — почётная медсестра терапевтического отделения — казалась растерянной и дезориентированной, хотя считалась грозой санитарок и прочих мелких работников. Не каждый мог ответить ей так дерзко, как это сейчас делала Анна Кротова, которая впервые на его памяти не спасалась бегством, когда её прижимали к стенке. Она стояла на ногах твердо и смотрела своей обвинительнице прямо в глаза.

— Вот что, барышня! — в очередной раз злобно проговорила Нонна Фёдоровна. — Хватит корчить из себя невинную овечку. Да все тут прекрасно знают, кто ты такая! Каждый мужчина для тебя, будь то сотрудник или пациент, — это цель, и ты не стесняешься «обрабатывать» эти цели у всех на глазах. И если бы не защита Геннадия Ивановича, сидела бы ты уже в темнице или какой-нибудь исправительной колонии для продажных женщин!

Она презрительно скривилась, оглядывая санитарку с отвращением. Но Анна лишь выпрямилась и уверенно, с хлёсткой интонацией произнесла:

— Благодарю за столь образное сравнение. Вы, видимо, большой знаток того, как выглядят продажные женщины. Но смею вас заверить: это всё глупые наговоры. Я просто делаю свою работу. Более того, я категорически против чужого внимания, и если мужчины его проявляют — оно мне крайне неприятно.

Щёки Нонны Фёдоровны покраснели от ярости. Она сделала шаг вперёд.

— Не строй из себя святую! — закричала она. — Ты мужчин за руки хватаешь! И многие это видели. Думаешь, никто ничего не замечает?

— Санитарки, вообще-то, не только полы моют, если вы не знали, — отрезала Анна. — Иногда им поручают ухаживать за пациентами. Как, скажите, можно ухаживать за больным, не прикасаясь к нему? Или вы следите за мной тщательнее, чем за пациентами? Возможно, вам стоит сменить направление деятельности: расследования вам, очевидно, даются гораздо лучше, чем медицина!

Роман Михайлович изумлённо приподнял бровь. Эх, как она её уделала! Ещё недавно и двух слов связать не могла, а теперь парирует, как на дуэли. Медсестра задышала тяжелее, уже не просто сердясь, а беснуясь.

— Да пусть доктор Гаврилов подтвердит твоё распутство! Он самый главный свидетель того, насколько ты падшая и отвратительная!!! Позоришь память своего отца, если он тебе действительно отец, — во что я ни капельки не верю!

Теперь Роман Михайлович ожидал, что девица заплачет или в ярости кинется с кулаками на ту, кто посмела унизить память её родителя. Но голос Анны остался на удивление холодным:

— Вы, уважаемая, и в подмётки моему отцу не годитесь. Так что прошу, не говорите о нём всякие глупости. Не вам судить, кто чья дочь и кто чей отец!!!

— Ты совсем обнаглела?! — захрипела Нонна Фёдоровна, буквально кидаясь вперёд.

Но Анна и тут не дрогнула. Она отступила в сторону, но при этом дерзко произнесла:

— Я борюсь за своё доброе имя и не собираюсь сдаваться. Если на меня льют грязь, я буду её отмывать. Так и знайте!

Тишина в комнате повисла тяжёлая, почти гулкая. Даже некоторые младшие сотрудники, которые подсматривали в щель дверей, прекратили переговариваться. Роман Михайлович прекрасно видел их с самого начала, но не препятствовал.

«Нет смысла что-то утаивать, — думал он. — Они кричат, как бабы на базаре. Всему отделению и так всё прекрасно слышно».

Нонна Фёдоровна повернулась к нему и посмотрела с беспомощной яростью, как бы ища поддержки. Но Роман Михайлович не спешил что-либо говорить. Во-первых, он был удивлён. Во-вторых, он так ничего и не понял. В-третьих, нрав медсестры он тоже знал неплохо — она вполне могла подставить санитарку, чтобы избавиться от неё.

— Если бы вы тратили столько энергии на уход за больными, сколько на плетение интриг, — вдруг спокойно и взвешенно добавила Анна, — то наше отделение давно бы славилось на весь округ!

— Ах ты ж… — прорычала Нонна, но её тон уже не звучал столь уверенно. Кажется, женщина просто устала.