Главврач лично огласил тому, что теперь у него есть личный помощник. К сожалению, я не могла наблюдать за их встречей с этим помощником, но очень ярко представляла, как побагровело лицо Романа и как он процедил сквозь зубы нелюбезное приветствие.

Впрочем, возможно, я нафантазировала. Может быть, Роман Михайлович сегодня подобрее, чем вчера. Ведь непонятно, какая муха его укусила.

Хотя… я замерла, вспоминая один очень необычный момент, произошедший с нами в карете. Когда меня подкинуло из-за тряски и бросило в объятия Романа Михайловича, я наткнулась на его взгляд. О, какой это был взгляд! Если я хоть что-то смыслю в мужчинах, то в этом взгляде был огонь. Страсть, влечение — я не знаю как еще это назвать…

Надеюсь, моя фантазия меня не обманывает. Я не удержалась и прямо спросила, нравлюсь ли я ему. Спросила с беспечной улыбкой, а у самой сердце колотилось в груди, как сумасшедшее.

А он скривился и сказал, что я себе льщу.

Лжец! Что же ты так глазеешь тогда, как голодный на кусок хлеба?

Внутри меня помимо воли разливалось довольство. Возможно, я ему нравлюсь. Хотя… это простое увлечение, конечно. Вряд ли что-то серьёзное. Потому что всякое серьезное — бесперспективно. Отношения с ним заводить — это смерти подобно. С его-то характером, да и с местными устоями — это вообще невозможно.

Но в картину нашей помолвки его отношение вполне вписывается. Я, кстати, иногда забываю о ней напрочь, потому что не воспринимаю всерьёз.

Вскоре я отвлеклась на свои рабочие обязанности и забыла и о Романе, и о Михаиле, но о пациентах не забывала ни на миг. Кстати, Роман Михайлович позволил мне вести заметки, в которых я отмечала бы недостатки, видимые мною на рабочем месте. По нашей договоренности, я могла бы предоставить этот список ему на рассмотрение в любой момент…

К сегодняшнему дню список выглядел внушительно, хотя я всё ещё считала его незавершённым. Вчера, например, я заметила, что не все медсёстры тщательно моют руки перед перевязками. И пусть полноценная антисептика ещё только пытается пробиться в умы, но простая вода с мылом — уже половина победы.

Я записала это первой строкой.

Следом дописала про кипячёную воду — сколько раз я видела, что раны промывают чем попало, а кипяток ведь доступен каждому. Потом — отдельные чистые коробки для перевязочного материала, чтобы на бинты не летела пыль из окон. И отдельные подносы для инструментов — один для чистых, другой для тех, что уже использовали. И ещё — чтобы инструменты после кипячения не кидали мокрыми в шкаф, иначе заржавеют.

Я добавила заметку про то, что хорошо бы фиксировать состояние тяжёлых больных: температуру, дыхание, аппетит. Это могло бы спасти кого-то, если ухудшение заметили бы раньше. А ещё — почаще проветривать палаты. Пусть у нас тут все верят в губительные миазмы, но свежий воздух, между прочим, ещё никому не вредил.

Я постояла у окна, задумчиво крутя карандаш. Сегодня же добавлю и про настои трав — ромашку, календулу, зверобой. Пусть хотя бы промывают ими раны, раз другой антисептики не признают. И про простыни: менять их чаще, а не после того, как они начинают подозрительно пахнуть. И про мази, которые нельзя брать пальцами из общих баночек — мало ли что на этих пальцах.

Да, список разрастался. Я сама удивилась, насколько.

Последней строкой я вывела мысль о том, что тяжёлых больных нужно чаще переворачивать, чтобы не появлялись пролежни, и подогревать простыни, когда они мёрзнут после операций. Простая грелка творит порой чудеса.

Доработала до самого вечера, ещё по обеду наслушавшись разговоров о прекрасном Михаиле, доносившихся буквально отовсюду…

А когда начало темнеть и было время пересменки у медсестёр, я решила заскочить в кабинет к Роману Михайловичу. Тот, к сожалению, отсутствовал. Возможно, у него операция или совещание, но душе почему-то было тревожно.

Я уже собралась покинуть отделение, чтобы отправиться в общежитие, как вдруг привезли срочного больного — мужчину лет тридцати, с ранением и сильным кровотечением.

Я просто проходила мимо, глядя на него с глубоким состраданием, как вдруг узнала его. Это был один из тех мужчин, которые несколько раз приходили в отделение отверженных к своим родственникам. У этого умирающим был брат…

Я подбежала к мужчине и схватила его за руку.

— Боже, что с вами случилось? Вы помните меня? — воскликнула я.

Он посмотрел на меня с удивлением, а потом в глазах его загорелась надежда.

— Это вы… спасительница? Боже, куда вы пропали? Сколько людей погибло после того… вы не представляете…

Моё сердце сжалось от ужаса.

— А ваш брат… он тоже погиб?

— Нет, он ещё жив. Я как раз хотел забрать его из отделения, забрать домой. Пусть он лучше умрёт там, чем в этом ужасном месте. Но меня схватили, и… как видите, я здесь.