— Прости, я просто не могу больше стоять, — произносит, тяжело дыша.

— Ты ж не уйдешь из политики, это невозможно, — произношу с расстановкой и сажусь напротив. — О каком доверии может идти речь? Ты сменил помощника, не станешь оставаться с другими женщинами в одном помещении, хорошо. Но пока ты купаешься в этом ушате навоза, ты политик, а значит, у тебя нет выбора, приходится быть лжецом и лицемером. Выворачивать факты, передергивать смыслы, искать полутона. Алексей, которого я встретила, этим не занимался.

Алексей задумывается, а я поднимаюсь с дивана.

— Если ты хорошо себя чувствуешь, завтра будет встреча с избирателями, поприсутствуй, покажи, что ты в строю, — договариваю устало. — А я спать. Устала, как собака.

Алексей меня не останавливает. Я скрываюсь в гостевой спальне и даже не пытаюсь узнать, остался он или уехал. Хотя ему было бы удобнее переночевать и вернуться в стационар утром.

Засыпаю с ощущением незавершенности. Хотелось бы, чтобы оно было из-за непрошедших выборов, но я-то знаю, что нет. Я выдвинула требование, а Алексей не смог ни отказаться, ни принять его. Интересно, о чем он так плотно задумался?

Олеся права. Все, что я делал, после того, как мы встретились с Чарнецким — пытался залатать дыру в отношениях, подставлял костыли покойнику. Нам нужна перезагрузка. Реанимационные мероприятия не помогли.

А чему я удивляюсь? Женщины прощают, но не забывают. А надо, чтобы Олеся позволила начать новый отсчет. Она прямо сказала, что ей поможет. А я… Могу я это выполнить?

Она уходит спать, а я задуваю долабнные свечи и ещё какое-то время сижу в полутемной гостиной. Кейтеринговая служба привезла отличную еду, от тарелок распространяются ароматы, но раздражают больше, чем растравляют аппетит. Мне все ещё плохо, есть не хочется. Дикая слабость и в груди болит. Рана, как сказал врач, глубокая. Каждый вдох с трудом.

Но легкие восстановятся, грудная клетка заживет, кости срастутся, все исцелится, кроме отношений с Олесей. Говорят, любовь проверяется временем и потрясениями. Я не прошел ни того, ни другого, так выходит. Но к этому итогу меня привел курс на политику. Олеся права. Надо уходить.

Время девять. Чарнецкий не спит, да и его цербер в юбке наверняка ответит. Звоню и прошу аудиенции. Заявляю с порога, что речь о моем уходе из политики. Жду звонка, но телефон молчит. Когда Чарнецкий считает вопрос важным, он отвечает быстро. Значит, решил, что это моя блажь, или просто показывает, что не будет со мной говорить на эту тему.

Звоню человеку, который отвечает за мою безопасность, прошу вернуть меня в стационар. Они стоят где-то у дома, и вскоре за мной заходят двое в форме ЧОПовцев. Провожают к машине и вскоре заходят со мной в клинику, провожают до палаты.

Ночь проходит ужасно. Я постоянно просыпаюсь то от боли, то от мыслей, то от подспудного волнения. Я могу уйти из политики. Есть способ губернатору уйти с поста, это несложно, процедура прописана в законодательстве, но нужно согласовать это с Чарнецким. Без его одобрения сидеть мне все пять лет в губернаторском кресле и молчать в тряпочку.

Наутро после завтрака за дверью палаты начинается какая-то возня. Звуки, с которыми резиновые подошвы скользят по кафелю. Похоже, у меня гости. Ног много. Делегация. После моей вчерашней вылазки я чувствую себя хуже. Слабость совсем разбила, так что даже на локти подняться не могу.

Дверь палаты открывается, и входит… Чарнецкий. Удивительно. Приехал собственной персоной. Выделил же время, чтобы повидаться лично. В глазах недоброе пламя, брови сдвинуты. Он уже не в настроении, и разговор радости ему не прибавит.

— Привет, Алексей, — он ставит себе кресло из угла по центру палаты напротив моей койки и садится. Голос шипящий холодной яростью. — Я просто хочу посмотреть тебе в глаза. После того, сколько в тебя было вложено, ты открываешь рот и вякаешь, что хочешь уйти? Серьезно?

Сглатываю ком. Но не потому что боюсь, а потом что его обвинения обоснованы. Мне совестно перед ним. Но семью я хочу вернуть больше, чем выслужиться перед ним.

— Серьезно, Виктор Геогриевич, — выдерживаю твердый тон, киваю. — Я хочу вернуть Олесю. Она выдвинула условие, чтобы я ушел из политики. Я намерен выполнить его.

Чарнецкий усмехается и встряхивает седеющей головой. Так усмехнулся бы великан, глядя на лилипута. Наши силы не равны, как Юпитер против Земли. Но я, маленький, ничтожный червь, в его понимании, умудряюсь поднять голову и что-то потребовать. Да, думаю, он считает, что наглости мне не занимать. А у меня нет пути назад. Или так, или никак.

— У нас был уговор, который ты хочешь вероломно нарушить, — его голос приобретает угрожающее звучание. — Мне следует снова взяться за твою жену, чтобы ты одумался?

Обдает холодным жаром.