Двустворчатая дверь предбанника открыта, в неё виднеется шикарная просторная гостиная, залитая белым теплым светом. Александр провожает меня туда, а там я уже вижу Чарнецкого. Он поднимается с белого кожаного дивана и приветствует меня хитрой улыбкой.

— А вы полны решимости, раз сами обратились ко мне, Олеся, — бархатисто мурлычет он. — Выпьете? Виски, мартини, вино?

— Воды, если можно, Виктор Георгиевич, — пить и правда хочется. — И я бы сразу к делу, если можно.

— Можно, конечно, — он сам проходится к антикварному столику ажурной ковки со стеклянной столешницей и нижней полочкой, который играет роль бара, наливает мне воды из графина. Протягивает стакан. — О чем вы пришли поговорить? Я весь внимание.

— Мальцев, — выпаливаю и делаю пару глотков. Теперь легче. От волнения замучила жажда. — Вы наверняка в курсе, что авария — его рук дело.

— Конечно, осведомлен, — он усаживается обратно на диван и берет с журнального столика свой стакан с виски. — Знаете такую поговорку «Каждому овощу свое время»?

Киваю, хотя впервые слышу. По смыслу нетрудно догадаться, но что он хочет этим сказать?

— На Руси она понималась буквально, потому что люди напрямую зависели от урожаев. В нашем случае овощ, о котором вы просите, уже собран. Слишком поздно что-то делать.

— Но он же… — у меня дыхание перехватывает от возмущения. — Это же совсем нечестная борьба, когда ты пытаешься физически убрать конкурента!

— Политика вообще вещь нечестная. Но сейчас с головы нашего овоща не должен упасть ни единый листочек, ведь тогда общественность увидит месть, а нам это не надо.

— И вы так это оставите? — в голос просачивается досада.

— Я не стану раскрывать вам своих планов, Олеся, — строго отвечает Чарнецкий. — Довольно и того, что я встретился с вами и выслушал вашу просьбу. Постарайтесь не уронить облик Алексея до выборов, и он выиграет.

Чарнецкий говорит так, будто уже сделал все необходимое для победы моего мужа. Видимо, недостаточно, раз Алексей в больнице и чудом вообще остался жив.

— Я сделаю все, что от меня зависит, — выговариваю твердо и направляюсь к выходу.

— Верное решение, Олеся, — долетает в спину. Оборачиваюсь, Виктор Георгиевич улыбается. — Договориться с ураганом. Иначе никак. Вас доставят домой. Прощайте.

Ну вот и поговорили. Ладно. Бесполезный визит. Я надеялась на помощь Чарнецкого. Сама я с Мальцевым ничего не сделаю. Как, впрочем, почти ничего сама не могу. Чувствую себя маленькой и незначительной. Что бы я ни предприняла, этого будет мало. Недостаточно.

Но сдаться? Нет. Пути назад уже нет. Пресс-конференция после завтра. Потом, возможно, встреча с избирателями, а за ней день тишины и тот самый день. Выборы. Остался последний решающий рывок.

Трибуна достает мне до ребер. Снизу, наверное, вообще видна одна голова. Говорящая голова. А и плевать. Я тут не красоваться перед репортерами, а произнести речь, которую вчера мы с пиарщиками полировали в штабе целый день. Остаток вечера до глубокой ночи я заучивала фразы перед зеркалом, готовясь произнести все с чувством, с толком, с расстановкой, чтобы мои слова взяли за душу каждую избирателя от домохозяек до бизнесменов.

Я вышла к этой трибуне минуту назад и никак не могу начать говорить. Оглядываю зал, карточки-подсказки с речью перед глазами, но буквы расплываются! Я дико нервничаю. Мне страшно, слишком большая ответственность. В зале только журналисты, но он забит битком. У меня только один шанс не облажаться.

На работе же у меня получалось… но то было с работниками. Хотя и на совещаниях я была уверенной в себе. Так совещания каждую неделю.

Нет, так не пойдет.

Секундная стрелка на часах на противопложной стене перещелкивается с места на место, нервирует. Вглядываюсь в ожидающих репортеров, пытаясь, как учат коучи, представить их голыми. Не получается, только краснею. Мне стыдно. Не могу раздевать их глазами.

— Привет, друзья, — таки начинаю говорить, когда на задних рядах поднимается тихий ропот. Но замолкает с моими первыми словами. — Я не политик, и мне неловко.

Пухленькая Альбина из пиар-отдела говорила, что нельзя признаваться, что ты не оратор. Я знаю, что это неправильно, но иначе вообще ничего не скажу.

— Нет. Мне страшно перед вами выступать. Мне ребята из пиар-отдела написали речь, — поднимаю над трибуной стопку карточек. — Но я не умею пользоваться этим.

Демонстративно переворачиваю их текстом вниз и возвращаю на трибуду.

— Поэтому скажу, что чувствую. Если здесь не выступлю я, то этого не сделает никто, — произношу следом. — Я люблю своего мужа, именно это привело меня на сюда, за трибуну.

На лицах репортеров проявляется удовлетворенное выражение. Подбадривает.

— Вы все знаете, что мой муж, Алексей Лучин, сейчас в больнице после аварии, в которую мы попали.

Делаю паузу. Толпа понимающе кивает в унисон.