— А я списывала на то, что услышала с диктофона, — грустно усмехаюсь своим тогдашним мыслям. — Подумала, что меня так тошнит от твоей измены.

— Меня тоже затошнило с той записи, — в голосе Алексея звучит настоящая грусть, смешанная с отвращением. — Я не помню, чтобы такое слышал живьем. Хоть убей. Могу здоровьем мамы поклясться. Такие отвратительно грязные выражения. Я бы напротив растерял всякое возбуждение, услышав их.

Он ненадолго замолкает. Будто раздумывает, продолжать или нет.

— А в конце записи есть наша ссора, — все-таки решается. — Ужасно было слышать ее со стороны. Я до сих пор не понимаю, что на меня нашло. Когда ты цитировала, как я назвал тебя фригидной и про атрофированные чувства, думал, ты для красного словца так говоришь. И тут услышал своими ушами. Мне бесконечно за это стыдно, Олесь.

— Хочешь сказать, что так на самом деле не считаешь? — через силу прибавляю язвительности голосу.

Его запоздалые извинения проезжаются по сердцу бритвенно острыми гусеницами, оставляя кровоточащие зарубки. Я хотела услышать эти слова, и вот они звучат. Только ложка дорога к обеду.

— И не считал. Просто вырвалось… — Алексей осекается, усмехается, — скажешь, снова лоси постарались. Но я иначе не могу объяснить. Я всегда контролировал все в своей жизни, а в ту пятницу произошло то, что я не мог контролировать. Точнее, в тот момент мне казалось, я отдавал себе отчет, но сейчас, вспоминая, я не могу дать объяснения, что я там контролировал. Как бес вселился.

— Хватит, Леш, а то напросишься на визит экзорциста, — хочется улыбнуться своей шутке, но лицо кривится от новой вспышки боли.

— Я готов даже на экзорциста, чтобы тебя вернуть, Олесь, я совершил ошибку. Видимо, поддался на её пошлые призывы. Хотя понятия не имею, как они могли на меня сработать.

Аппарат предательски начинает пикать громче и быстрее. Алексей сжимает мои пальцы.

— Я люблю тебя, слышишь? — спрашивает проникновенным голосом. — И я забираю все свои слова обратно. Это говорил не я, в здравом рассудке я не мог такого сказать.

Черт. Все его слова — лишь слова, но мне хочется в них верить. То ли потому что я плохо себя чувствую, то ли от его виноватого вида. Он действительно сожалеет, это заметно. Если принять за аксиому, что жизнь мне портили его влиятельные спонсоры, то от него я видела лишь заботу, которую он не всегда был способен нормально показать.

— А зачем ты мне угрожал тогда в Маверике? — логичный же вопрос.

Алексей мрачнеет.

— Я не должен был сообщать тебе о Викторе Георгиевиче, о спонсорах, я был обязан это скрыть. Мне так сказали, — сокрушенно выговаривает он. — Я до сих пор боюсь, что они сочтут тебя угрозой. Мне было проще показаться перед тобой говнюком и подонком, чем обелиться ценой того, что тебе будет грозить опасность.

У меня в душе разыгрывается буря. Все не так, как выглядело, и Алексей на самом деле пытался меня защитить. Но с другой стороны, он сам и явился причиной того, что все это со мной случилось. Даже это отравление! Но кто мог подобраться ко мне так незаметно?

Страшная догадка прошибает точно молнией.

— Эдуард! — произношу, напрягая голос, чтобы перекричать бипы аппарата.

Алексей округляет глаза, брови взмывают на лоб, затем падают и стекаются к переносице. Он собирается что-то спросить, но в этот момент дверь палаты открывается, и мы оба переводим взгляд туда.

Я стараюсь не показывать беспокойства Олесе, но меня трясет оттого, что я мог её потерять. Пока ехала скорая, я слушал её дыхание, готовый в любой момент приступить к массажу сердца. Уже тогда ощущал, что её отравили. Я не знал, кого подозревать. С Виктором Георгиевичем мы решили вопрос. Он из тех людей, кто держит слово, иначе в его мире не выжить. И с Олесей они договорились. Я надеялся, когда она придет в сознание, если придет, спросить, что она ела за этот день. И когда она произносит имя Эдуард, у меня в голове складывается отвратительная до невообразимости картинка.

РосБиоХим ни при чем. Эдуард всегда позиционировал себя как наемник, а наемники верны тому, кто больше заплатит. Скорее всего, Мальцев его перекупил. Я же помню, как он опрокинул молочник. Началась суматоха. Он мог подлить что-то в кофе, когда Олеся кинулась убирать беспорядок, а я ушел переодеваться. Интересно, зачем ему травить Олесю? Моя пиар-служба вывернет покушение на мою жену, как попытку Мальцева убрать меня с гонки, а это гадкий поступок. Электорат встанет на мою сторону.

Мы не успеваем с Олесей развить эту мысль, в палату входит её врач.

— Олеся Станиславовна, вам лучше? — крупный, плечистый и неповоротливый, как медведь, доктор Александр Михайлович Болдин, направляется к каталке и улыбается. — Как я посмотрю, Алексей не дает вам покоя.