— Родители могут быть уверены, все будет хорошо, — выговариваю отчетливо. — Детки будут вести себя тихо, и родителей в школу не позовут.

Виктор Георгиевич смотрит на меня улыбающимся взглядом.

— Вы деловая женщина, Олеся! — произносит восхищенно. — Приятно иметь дело!

Зато мне совсем неприятно. Хочется поскорее уйти из этого дома.

— Вы с Алексеем молодые, — серьезным тоном продолжает Виктор Георгиевич. — Кровь кипит, эмоции плещут! Поссорились-помирились. Разошлись-сошлись. Но все это должно делаться за закрытой дверью, чтобы не стать достоянием общественности. Большим делам нужна тишина.

Как же мне хочется высказать этому павлину все, что я думаю о нем и его шайке небожителей! Но я не должна знать, кто он, кроме того, что он некий знакомый Алексея, пригласивший нас на ужин. Усилием воли заставляю себя промолчать, а мой муж поднимается из-за стола и просит Виктора Георгиевича на пару слов. Тот на удивление соглашается, и они вместе выходят из столовой.

Странно сидеть в этой огромной роскошной столовой в полном одиночестве, беру сумочку и выхожу на террасу. С нее красивый вид на ухоженный участок с шикарным ландшафтным дизайном. Делали профессионалы. Очень красиво. В сумочке вдруг начинает вибрировать телефон. В последнее время мне никто не звонит — все пишут. Рингтон дефолтный. Смотрю кто, и в душе разливается непрошенная тревога.

Виктор Георгиевич провожает меня в свой кабинет на первом этаже. Я никогда не был у него дома и, честно говоря, поражен дороговизной интерьера. С другой стороны, почему нет? Этот человек долларовый миллиардер, что, конечно, не афишируется, но его состояние исчисляется такими суммами. Он может позволить себе спать на золотых простынях.

— Как думаешь, Леша, — заводит он разговор, закрыв дверь у меня за спиной. Жестом приглашает за низкий журнальный столик в дальней части просторной комнаты. — Твоя жена наконец поняла, что мы от нее хотим?

Этот гад перешел на ты. Впервые. У меня от гнева сжимаются кулаки. Но больше сердит то, как он говорит об Олесе, будто она наш главный враг.

— Я же говорил вам, — цежу, опускаясь в мягкое кожаное кресло. К нему на ты у меня язык не поворачивается. — Мы с Олесей все решили. До выборов на публике она будет мне примерной женой. Дело не в ней…

— А мне кажется, что в ней, Алексей, — стальным тоном перебивает Чарнецкий. — Тебя не смущает, что твоя жена ночует в квартире, где живет другой мужчина?

Хватаю ртом воздух от удивления. Нет, я понимал, что последний раз Олеся где-то ночевала, но думал, поехала к родителям.

— Смущало бы, если бы я знал, — выдавливаю мрачно.

— Вот, а я знаю, — скрипит Виктор Георгиевич. — Такое поведение жены бросает на тебя тень, не находишь?

— Для начала на меня тень бросает Наталия Чистякова, — отвечаю в тон гневно. — Если бы вы сосредоточили усилия на ней, я бы уже добился от Олеси если не прощения, то перемирия! А так Олеся уверена, что беды у нее на работе — моих рук дело, и ненавидит меня. Логично, что она не сильно стремится помогать мне на выборах!

Виктор Георгиевич с усталым раздражением трет переносицу.

— Вот дернул же тебя черт трахать другую бабу, да еще и дома! Чем ты думал?! — в его голосе звучит досада.

— Есть предположение, что она меня опоила, Виктор, — может, и зря я сейчас раскрываю карты, пока не уверен, что там за таблетка, но слишком противно, когда меня носом тычут в измену, которой я не хотел. — Моя служба безопасности нашла ее связь с Мальцевым, а в столе обнаружился неизвестный препарат. Исследуем.

— Вот как? — Чарнецкий картинно вскидывает брови и снисходительно улыбается. — Ну это, конечно, все меняет!

— Это меняет суть. Я люблю Олесю, Виктор, — выговариваю твердо. — Хватит. Не лезьте в нашу жизнь. Оставьте ее в покое и верните то, что у нее отобрали. И было бы здорово, чтобы Наталия больше не доставляла мне проблем.

— Вы ж только посмотрите, какой смелый! — Виктор Георгиевич улыбается, а интонация жесткая, в голосе звенит металл. — А больше ты ничего не хочешь? Кто ты такой мне тут условия ставить?

— Полезный человек, — отвечаю сбавив тон. — Мы в одной лодке. Давайте действовать сообща.

Вот теперь Чарнецкий усмехается искренне.

— А ты не робкого десятка, Алексей, — он кивает каким-то своим мыслям. — Далеко пойдешь, если не свалишься и не сломаешь себе хребет. — Он пронзительно заглядывает мне в глаза, будто давая немое обещание, что так и будет. — Давай так. Ты жену вразумишь и сделаешь так, чтобы она у тебя по мужикам не шлялась, а я перестану беспокоиться о твоей семье и посмотрю, что можно сделать по второму вопросу.

Мне хочется начистить ему фасад за такие слова про Олесю. Но я понимаю, что это просто манера речи, грубые прямолинейные слова, отражающие настоящую суть вещей, без витиеватых формулировок и красивых фасадов.