Сама Агнесса сидит в высоком кресле у стола, заваленного свитками и книгами. Она не смотрит на меня, делая вид, что занята изучением какого-то документа.

Ждет. Создает напряжение.

Классический прием следователя.

— Оставьте нас, — наконец, машет она рукой, не поднимая головы, и мое сопровождение молча растворяется за дверью.

Щелчок засова кажется мне оглушительным. Теперь, мы с Агнессой в этой комнате одни.

Агнесса медленно откладывает свиток и поднимает на меня свои маленькие, колючие глазки.

— Знаешь, зачем я тебя позвала, дитя мое? — ее голос сочится фальшивой, елейной сладостью.

Не знаю какой ответ она рассчитывает получить, но самым лучшим выходом будет сыграть ничего не понимающую простушку. А потому, я включаю все свои актерские способности.

Хлопаю ресницами, испуганно смотрю на нее.

— Матушка настоятельница… — мой голос надломлено дрожит. — Неужели я провинилась в чем-то? Я… я так старалась быть усердной сегодня… Я что-то сделала не так?

Агнесса на мгновение замирает, ее взгляд становится острым, настороженным и удивленным, будто она видит меня впервые.

Я внутренне холодею. Спалилась? Но что я сказала не так? Слишком вежливо? Слишком связно для девушки, которую они считают безумной?

Но настоятельница лишь резко дергает головой, словно отгоняя наваждение. На ее лице появляется самая ненатуральная, самая приторная улыбка, какую я только видела в жизни.

— Нет-нет, дитя мое, ты ни в чем не провинилась, — говорит она голосом, сладким, как мед с ядом. — Напротив. Я позвала тебя, чтобы сказать… я осознала, что была к тебе излишне сурова. Мы все были. То, как мы обращались с тобой… это было неправильно. Не только вчера, но и вообще. С того момента как ты переступила порог нашего монастыря. Мы должны быть сестрами во смирении, а не тюремщицами.

Я напрягаюсь еще сильнее, все мое тело превращается в натянутую струну.

Тревога в душе воет сиреной.

Это ловушка. Сто процентов

Она готовит почву для «несчастного случая», чтобы потом сказать, что бедная, раскаявшаяся Эола не вынесла груза вины. Но ее слова дают мне зацепку.

— Вчера? — переспрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал растерянно. — Простите, матушка, но я… я плохо помню. У меня в голове туман… А что было вчера?

Агнесса на миг искренне удивляется. Ее брови ползут вверх.

— Ну как же, дитя, — уклончиво произносит она, взмахнув рукой. — Вчера состоялся наш… самый трудный разговор. Во время которого, признаю, мы немного перегнули палку, и пришлось приводить тебя в чувство ледяной водой.

Она говорит это небрежно, буднично, словно речь идет о слишком соленой похлебке. Но для меня эти слова звучат громче погребального колокола.

Мир вокруг замирает. Пропадают очертания предметов, звук голоса настоятельницы. Остаются только ее слова, которые мой мозг, привыкший ставить диагнозы по обрывкам симптомов, мгновенно складывает в единую, ужасающую картину.

Самый трудный разговор.

Перегнули палку.

Свежие синяки и кровоподтеки на теле.

Привели в чувство только ледяной водой.

В тоже время, Лиара говорила, что они пытались выбить из Эолы какую-то тайну.

Все встает на свои места с безжалостной, леденящей кровь ясностью.

Не знаю что произошло вчера, но после этого “трудного разговора” сердце бедняжки Эолы остановилось. Ее дух, ее сознание не выдержало и сломалось, покинуло эту истерзанную оболочку.

Именно в этот момент я, Ольга, потерявшая сознание за тысячи километров отсюда, в совершенно другом мире, открыла глаза в ее теле. Ее смерть стала для меня дверью в новый мир.

Но… если это так, то какой же была дверь, через которую я покинула свой мир?

Мой обморок в операционной.

Темнота, поглотившая меня после тяжелейшей операции.

Теперь я понимаю, что это не было переутомление…

Перед глазами вспыхивает воспоминание, яркое, как вспышка, и до боли реальное.

Последние две недели я жила на кофе и адреналине. Мой коллега и сменщик, попал в тяжелую автомобильную аварию, и я на время взяла на себя его операции, разрываясь между плановыми и экстренными. Спала по три-четыре часа в сутки, иногда прямо в ординаторской, не снимая хирургического костюма.

Но я не жаловалась. Я была врачом. Это был мой долг.

А потом привезли ее.

Пятилетнюю девочку с редчайшим врожденным пороком сердца, «тетрадой Фалло». Маленький, хрупкий ангел с синими губами и огромными, полными страха глазами.

Операция была сложнейшей, на грани возможного. Ювелирная работа на крошечном, трепещущем сердечке.

Я стояла над ней шесть часов подряд. Вокруг — звенящая, сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь писком мониторов. Я чувствовала, как по спине струится пот, как ноют мышцы.

И вдруг… в груди кольнуло.

Раз. Резкий, злой укол, словно иглой.

Потом еще один.