— Если бы. Насколько я знаю из твоих же собственных рассказов, ты — дочь барона Эшворта. У него были какие-то непритязательные огрызки земель на юге — пара заброшенных каменоломен да высыхающие виноградники. Но и те герцог прибрал к рукам сразу после вашей свадьбы. Так что… — Лиара вздыхает. — Я и сама ломала голову над этим вопросом. Скорее всего, тебе просто не повезло. Не повезло либо понравиться ему, либо оказаться в чем-то полезной.

Я мысленно фыркаю. Понравиться?

Конечно. Пощечина — лучший способ выразить симпатию. Прямо-таки прелюдия к романтическому вечеру.

Почему-то мне кажется, что если бы Эола была ему симпатична, он вряд ли стал бы портить ее лицо. А, значит, остается второй вариант. Эола могла быть ему полезной. Вопрос только в чем?

— Допустим, — мой голос звучит глухо. — Но… за что? За что этот Джаред упрятал Эолу сюда? Что она сделала?

На этот раз молчание затягивается. Я слышу лишь тихое, сбитое дыхание Лиары.

— Я не знаю, — наконец произносит она, и ее голос становится тише, в нем появляются нотки страха и уязвимости. — Я спрашивала тебя. Несколько раз. Но ты… ты никогда не рассказывала. А я… я боялась наседать.

Ее голос становится едва различимым, в нем прорывается отчаянная, пронзительная тоска.

— Я видела, в каком ты была состоянии, Эола. Разбитая, испуганная… И я очень боялась, что если буду лезть с расспросами, ты закроешься. Отвернешься от меня. А если бы даже ты отвернулась… я осталась бы одна… одна в этом жутком месте. И я боюсь, что долго я здесь не продержалась бы.

Ее признание трогает меня до глубины души. Эта девушка, сама находясь в отчаянном положении, боялась потерять единственного друга. Она держалась за Эолу, как за спасательный круг. А теперь этот круг — я.

Но самое ужасное, что я по-прежнему ничего не знаю. Причина, по которой Эолу упрятали сюда, так и осталась тайной.

Тайной, которая, судя по всему, стоила ей рассудка. А теперь эта тайна может стоить жизни мне.

— Лиара, послушай меня, — говорю я тихо, но твердо, вкладывая в слова всю искренность, на которую способна. — Я хоть и не помню ничего, что было раньше, но я… я чувствую, что ты говоришь правду. И я абсолютно уверена, что та Эола, которую ты знала, никогда бы тебя не бросила. И я не брошу. Слышишь?

За стеной раздается тихий всхлип, потом еще один. Я даю ей время, чтобы успокоиться, сама прислонившись лбом к холодному, влажному камню, который нас разделяет. В этой общей беде между нами возникает хрупкая, невидимая связь.

— Спасибо, — наконец шепчет она, и голос ее все еще дрожит. — Я… я не знаю почему тебя сюда упрятали, но кое что мне удалось понять за все это время… Матушка Агнесса, по приказу герцога, пыталась что-то из тебя выбить. Не просто сломать и подчинить, а именно выбить. То ли какое-то признание, то ли секрет. Тайну, которую ты унесла с собой из замка Морана.

Тайна? Секрет, за который собственный муж готов запытать до безумия, а потом и вовсе заказать «несчастный случай»?

Что это за знание такое, обладание которым стоит подобных зверств? Компромат? Коды от банковского счета? Карта сокровищ?

Мой мозг из двадцать первого века лихорадочно перебирает варианты, и все они кажутся смешными на фоне этой средневековой жестокости.

Так или иначе, но ситуация не проясняется, а запутывается еще больше.

Однако, кое что я знаю точно. Сидеть здесь и ждать развязки — не вариант.

— Лиара, нам нужно отсюда бежать, — говорю я без предисловий. — Оставаться здесь — это подписать себе смертный приговор.

В ответ я слышу короткую, безрадостную усмешку, полную безнадеги.

— Бежать? Эола, милая, ты и правда все забыла. Если бы это было так просто... Монастырь, в котором мы находимся, по сути, огромная тюрьма. Сюда ссылают всех неугодных, от кого хотят избавиться в большом мире. Именно поэтому, отсюда только два выхода: либо ты подчиняешься, ломаешь себя и становишься безвольной, образцовой послушницей до конца своих дней, либо… уходишь из этого мира. Причем, знаешь, для некоторых смерть здесь — это настоящий праздник.

— Что значит — праздник? — я не верю своим ушам.

Для меня, человека, который делает все, лишь бы спасти жизнь человеку, слышать подобное просто дико.

— По крайней мере, нас выпускают за стены, — глухо поясняет Лиара. — На последнюю церемонию прощания с усопшей. Это единственный наш глоток свободы.

Она произносит это с такой тоской, что у меня по спине бегут мурашки.

Но мой мозг, натренированный на поиск нестандартных решений в критических ситуациях, цепляется за ее слова.

Выпускают за стены…

Последняя церемония…

В голове, среди хаоса и страха, начинает формироваться смутный, безумный, дерзкий план.

И вопреки всему ужасу ситуации, я чувствую, как уголки моих губ сами собой расползаются в улыбке. Хищной, азартной улыбке хирурга перед сложнейшей, но выполнимой операцией.

— Лиара, — мой голос звучит по-новому, в нем появляются живые, заговорщицкие нотки. — А что ты скажешь, если я сообщу, что у нас есть шанс сбежать отсюда? Причем вдвоем.