Когда Агнесса в очередной раз срывала на мне злость за непокорность, Эола, сама только что прибывшая, шагнула вперед и сказала: «И вам не стыдно после всего этого называть себя настоятельницей монастыря? Лучше на собственном примере покажите ваше хваленое смирение и не издевайтесь над бедной девушкой!».

Я никогда не забуду удивление, а потом и ярость на лице настоятельницы в тот момент. И я никогда не забуду ту вспышку восхищения и благодарности, которая обожгла мое сердце.

Эта память, как глоток ледяной воды, отрезвляет меня. Паника отступает, сменяясь холодной, яростной решимостью.

Эола заступилась за меня. Она дала мне надежду.

А теперь ее жизнь в моих руках.

И если я хочу лучшего для нее, а я желаю этого всем сердцем, я должна успокоиться. Я должна сыграть свою роль.

Я делаю глубокий вдох и кричу.

Кричу так, как никогда не кричала в жизни. Я вкладываю в этот крик весь свой страх, всю боль, всю ненависть к этому месту. Я колочу кулаками в тяжелую дубовую дверь, не жалея костяшек.

— Помогите! На помощь! Пожалуйста, кто-нибудь!

Некоторое время ничего не происходит. Только эхо моего голоса гулко разносится по коридору.

Паника снова пытается поднять свою уродливую голову, но я заставляю ее замолчать и кричу еще громче.

Наконец, с той стороны раздается сонная ругань и лязг засова. Дверь распахивается, и на пороге появляется заспанный стражник. Его лицо перекошено от злости.

— Какого дьявола ты тут устроила, девка?! — рычит он. — А ну заткнись, или я сам тебе глотку заткну!

Но я вцепляюсь в его рубаху.

— Там! — всхлипываю я, указывая на стену. — В келье леди Эолы! Я слышала… такой страшный крик… а потом грохот, будто что-то упало! И… и тишина! Пожалуйста, посмотрите, вдруг с ней что-то случилось!

Стражник смотрит на меня с недоверием, но тень сомнения все же пробегает по его лицу. Он что-то ворчит себе под нос, подходит к двери Эолы, поворачивает ключ и распахивает ее.

А потом… застывает на пороге.

— Тени преисподней… — выдыхает он.

Я отталкиваю его и врываюсь в келью.

Эола лежит на топчане, неестественно раскинув руки.

Ее лицо — цвета воска, губы синие, а глаза широко распахнуты и смотрят в потолок стеклянным, неживым взглядом.

На полу — опрокинутый табурет и лужа воды.

На одну ужасную, ледяную секунду мое сердце останавливается. Слишком реально. Она выглядит слишком… мертвой.

«Неужели я опоздала? Неужели зелье оказалось слишком сильным?»

Меня снова накрывает паника, и я с огромным трудом ее гашу в зародыше. Я должна верить Эоле так, как она поверила мне. И самое лучшее, что я сейчас могу — это сыграть свою роль.

А потому, я падаю на колени рядом с топчаном и издаю протяжный, душераздирающий вопль. Я прижимаюсь к ее холодному телу, рыдая так, словно у меня отняли самое дорогое.

Я трясу зову Эолу по имени, умоляю открыть глаза. А потом резко поворачиваюсь к стражнику, который так и стоит столбом в дверях, вытаращившись так, будто до сих пор не верит в то, что он не спит.

— Чего уставился?! — кричу я, и в моем голосе звенит сталь.— Живо зови настоятельницу! Не видишь?! Она умерла! Теперь ей поможет только обряд прощания!

Стражник, ошарашенный моим криком, срывается с места.

Ждать приходится недолго. Вскоре по коридору раздается торопливый, злой стук шагов, и в келью врывается Агнесса. Ее лицо — перекошенная маска ярости и недоверия.

Она замирает на пороге, глядя на безжизненное тело Эолы. На секунду в ее глазах-бусинках проскальзывает ступор, но он тут же сменяется слепой, животной яростью.

— Притворяется! — визжит она, и ее голос срывается, как у хищной птицы. — Грязная девка! Думала обмануть меня?!

С этими словами она кидается к топчану и вцепляется в плечи Эолы, начиная грубо трясти ее.

— А ну вставай! Вставай, я тебе говорю, лживая тварь!

Мое сердце ухает в пятки.

Нет!

Если она продолжит, она может нащупать слабый, едва уловимый пульс!

Она может почувствовать, что тело не до конца окоченело! И тогда весь план рухнет!

Не думая, я бросаюсь к Агнессе.

Я хватаю ее костлявые, сильные руки, пытаясь оттащить их от Эолы.

— Матушка, что вы делаете?! — кричу я, и в моем голосе звучит неподдельный ужас. — Оставьте ее! Неужели вы не видите?! Она мертва! Неужели вам мало тех мук, что она претерпела при жизни?! Вы не в силах даже принять суровую правду, что она не выдержала ваших издевательств?

Мои слова бьют ее наотмашь.

Она отшатывается от Эолы и поворачивает всю свою ярость на меня. Ее лицо оказывается в паре дюймов от моего, и я чувствую ее кислое, злое дыхание.

— Еще одно слово, жалкое ничтожество, — шипит она, — и ты ляжешь в могилу рядом с ней. Поняла?

Я испуганно продолжаю всхлипывать. Главное — она перестала трогать Эолу.