Он не вышел. Не открыл дверь. Он просто смотрел на меня — сапфировые глаза, в которых уже не горел янтарь, но пульсировала тьма. Тьма, которая знает цену словам.

— А теперь смотри мне в глаза и запомни, — произнёс он, и каждый слог был как удар молота по наковальне. — Я не убивал сегодня человека. Я убил животное. Голодное. Больное. Озлобленное.

Он наклонился ближе. Его дыхание коснулось моей щеки — горячее, чем должно быть у человека.

— Зверю плевать, во что ты одета. Ему плевать, улыбаешься ты ему или нет. Ему плевать, молода ты или стара, красива или уродлива. У него уже есть повод. И этот повод называется — голод. Не ты. Не твоя красота. Не твоя улыбка. Голод.

Я смотрела в его глаза. И видела там не сочувствие. Видела понимание. Понимание того, кого другие называют монстром.

— Откуда ты это знаешь? — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут слёзы, которых я не замечала.

Он не ответил сразу.

— Потому что я — животное, — произнёс он. И в его глазах вспыхнул янтарь — не на миг, а надолго. Зрачки сузились до вертикальных щелей. По скулам пробежала чешуя — чёрная, как смоль. — Я не человек. Я — дракон. Такой же хищник, как тот, кого я убил. Но есть одна разница.

Он взял мою дрожащую руку и прижал к своей груди. Под мундиром билось сердце — не человеческое. Слишком быстрое. Слишком горячее.

— Я сдерживаю свой голод. Каждый день. Каждую ночь. Тогда, когда я почти сорвался, а это один раз, я все равно сдержался… Даже тогда я сдержался. Потому что выбор — вот что отделяет человека от чудовища. Выберешь одно — останешься человеком. Выберешь другое — станешь чудовищем.

Я молчала и слушала.

— Морвет не сдержался. Он выбрал быть зверем. А ты… ты не была причиной его голода. Ты была случайностью. Как олень на тропе перед волком. Как птица перед ястребом. Ты не спровоцировала его. Ты просто оказалась на его пути. И это — не твоя вина. Это — его преступление.

Я смотрела на него. И впервые за эту ночь почувствовала: лёд внутри треснул.

Не потому что он сказал «ты не виновата». Так говорят все. Пустыми словами, чтобы успокоить.

А потому что он понял. Понял, как хищник. И именно поэтому его слова пронзили меня насквозь.

— Повторяй себе это, — приказал Иарменор, и в его голосе не было жестокости. Была команда. Команда генерала, который знает: только дисциплина спасает от безумия. — Он — животное. Он был голоден. Просто голодное, больное животное. И на твоём месте могла быть любая.

Он постучал в потолок кареты.

— Трогай.

Карета тронулась. Я сидела, укутанная в его мундир, и впервые за час дышала. Не просто вдыхала воздух — а дышала. Глубоко. С болью. Но — дышала.

Мои пальцы лежали на коленях, но я не ощущала их. Как будто руки принадлежали чужой женщине. Как будто я ушла — а осталась только оболочка, которую он держал на руках.

Я не помню, как мы приехали. Зато помню, как ахнул дворецкий: «Ах! Кто это?!»

— Успокойся! Это госпожа! — рыкнул Иарменор, неся меня на руках в комнату, которая когда-то была моей.

Его голос напоминал тяжелый камень. Дворецкий присмотрелся и ахнул, прикрыв рот перчаткой.

— Госпожа Алира?

Старик не мог скрыть изумления. Я и забыла о том, что выгляжу иначе. Что слуги помнят меня уставшей, отекшей старухой с потускневшей кожей и ранней сединой. И то, что они видят меня красавицей, для них новость.

Я видела знакомые стены, вдыхала знакомый запах.

Моя постель не была застелена, словно на ней кто-то спал, пока меня не было. Она напоминала воронье гнездо.

— Посиди пока здесь, — произнес Иарменор, заглядывая мне в глаза. — Сейчас я позову горничных, они тебя разденут и помогут… И… Ты голодна?

Нет, я не голодна. Меня просто тошнит. Тошнит от этого мира, от того, что ко мне сегодня прикасались чужие руки. Мерзкие, жадные. Они рвали на мне платье, лапали меня…

— Госпожа?— послышался голос Дженни. В ее голосе нотки удивления.

Она вошла в комнату и принялась меня раздевать. Я стояла, словно кукла.

— Пойдемте, госпожа… — послышался ее голос. — Вот сюда… Водичка не горячая?

Я сидела в ванной. Мне ужасно хотелось смыть с себя чужой запах, чужие прикосновения. И Дженни не жалела мыла.

Вода была горячей — почти обжигающей. Но я не чувствовала тепла. Только давление. Давление воды на кожу, где его пальцы впивались в мои плечи. Где его дыхание обжигало шею. Я терла плечи мылом до покраснения — но ощущение чужих прикосновений не уходило. Оно въелось глубже. В кости. В память тела.

Дженни осторожно вылила ковш воды мне на голову. Я вздрогнула — резко, судорожно. Как от удара. Её рука замерла в воздухе.

— Простите, госпожа… — прошептала она.

Я кивнула. Не потому что простила. А потому что слова застревали в горле — как камни.