Легкий взмах руки и простенькое заклинание заставили камин вспыхнуть. А я протянула к нему озябшие руки.

— Зато можно не бояться призраков! Я бы на их месте ушла греться в ад! — выдохнула я, стуча зубами.

Огонь весело потрескивал, а я не разделяла его оптимизма. “Не вздумай реветь!”, — предупредила я подступившие слезы. — “Дурочка, радуйся! У тебя новая жизнь!”.

Радоваться было непросто. Холод был такой, что даже мыши замерзли посреди бегства.

Но комната постепенно наполнялась теплом, как мое сердце надеждой. Я чувствовала, как перестаю дрожать.

Здесь не было любопытных слуг, не было горничных, не было постоянного шума в коридоре. Здесь была только я одна. И всем плевать, как я выгляжу.

Я отряхнула одеяло от пыли, сняла шубу, платье, достала ночную сорочку и провалилась в мягкий матрас, прижавшись щекой к холодной подушке.

“Спокойной ночи, Яна… Завтра будет новый день… Первый день новой жизни!”, — прошептала я, закрывая глаза. — “И я знаю, что ты справишься!”.

Только сейчас я услышала звук отъезжающей кареты, словно Томас до конца надеялся, что холод и пустота напугают меня.

Нет, меня пугает другой холод. Холод, идущий от мужа. И пустота в его глазах.

«Уходи! Уходи!!!»

Эти два слова до сих пор звенят у меня в черепе, как колокол перед казнью.

Я стоял у двери, как последний дурак, и не решался постучать снова. Потому что знал — Алира не откроет. Не потому что злилась. А потому что стыдилась. Стыдилась того, во что превратилась ради меня.

А зверь внутри… Он не понимал человеческих слов. Он только чувствовал. И всё, что он чувствовал, — это раненое создание, которое дрожало в темноте, свернувшись клубком в своей боли.

Дракон хотел войти. Закрыть дверь. Рычать на весь мир. Прикрыть её своим телом, как детёныша, пока она не перестанет дрожать.

Но я-то знал — ей не нужно укрытие. Ей нужно было, чтобы я захотел её. Чтобы посмотрел на неё и сказал: «Хочу тебя… Больше жизни…».

А я не мог.

Не потому что не любил.

Не потому что она перестала быть «моей».

А потому что дракон внутри решил всё по-своему. Обнять. Защитить. Спрятать от всего мира.

Она была уязвима, слаба. И он это чувствовал. Как раненого детёныша.

Это было что-то на уровне инстинктов. Древних, как Леррейские горы. В которых при взятии крепости Конфлаграт сложил голову мой отец, Аморакс Эрден.

Я знал, что она это не поймет. Она — человек. А люди думают иначе. Они видят мир совсем по-другому. Их жизнь не подчиняется древним инстинктам. А драконы — это чудовища, принимающие облик человека. Но даже в этом облике всё решает зверь.

Когда я смотрю на неё, мои пальцы сами тянутся к ней — не как к женщине, а как к ране, которую нельзя трогать, но хочется закрыть ладонью.

И каждый раз, когда я вижу её, у меня в груди становится пусто — как будто кто-то вынул сердце и оставил вместо него комок льда. Я не могу дышать. Не могу говорить. Могу только стоять и смотреть, как она прячет руки в рукава, чтобы я не видел, как они дрожат. А потом — поворачиваться и уходить, потому что лучше быть жестоким, чем беспомощным.

Карета везла меня на званый ужин, на котором я обещал быть. Туда, где меня уже ждала Эллен.

Внутри у меня всё ныло — не от усталости, а от странного чувства, словно голос отца говорит: «Ты всё делаешь правильно!».

Я знал, что, как только войду в зал, все взглянут на нас с Эллен и подумают: «Вот она — новая истинная генерала». И я не стану протестовать. Не стану разбивать эту ложь.

Просто… Когда она стояла рядом, мир переставал задавать вопросы.

А Эллен… Эллен даже не замечала, что я смотрю сквозь неё. Она улыбалась, кланялась, принимала комплименты — и думала, что это начало.

— Вы, как всегда, безупречны, генерал. Такой мужчина достоин только самой прекрасной жены, — улыбнулась она, когда мы вместе вошли в зал.

— Особенно если эта жена умеет стоять молча и не задавать вопросов, — ответил я, не глядя на неё. — К счастью, красота — единственное, что вам не нужно имитировать.

Однажды она провела пальцем по моему запястью — будто проверяла, осталась ли там метка истинности. Я отдернул руку. Она улыбнулась, как будто ничего не произошло. Она знала, что я женат. Знала, что моя жена — истинная. И ей всё равно. Потому что быть «женщиной генерала» — уже победа.

Иногда, когда она клала руку на мой рукав, я ловил себя на мысли: «Если бы Алира выглядела так — я бы гордился ею». И сразу же ненавидел себя за это. Потому что Алира не «выглядела». Она спасла меня. А я… Я выбираю ту, кого можно показать.

Её кожа — гладкая, как шёлк на новом мундире. Глаза — чистые, без теней. Улыбка — точная, как выверенный шаг строя.