— Не то! Но… — я принюхалась. — Запах чеснока появился! Уже хорошо! Нужна пыль!

Я записала в тетрадь слово «пыль».

Я ходила по дому и собирала пыль в склянку. Пока что успехи были так себе. Ее было чуть-чуть, на донышке. Но и я не сдавалась.

Теперь, когда у меня есть пыль, мне вдруг стало смешно. Вот тебе и стимул к уборке!

Я стала взвешивать порошок из третьей банки, как вдруг.

— О нет! — нахмурилась я, понимая, что его не хватает. Недовес!

Я присмотрелась, пытаясь прочитать, что это такое. Но этикетка была почти стерта.

— Придется завтра снова тащиться в город! — с досадой подумала я. — И искать лавку зельевара. Мне кажется, только он сможет опознать содержимое!

Я ссыпала все обратно в банку, а сама быстренько перекусила и решила искупаться. Тем более что у меня было отличное мыло!

Я залезла в ванну. Вода была горячей — почти обжигающей. Как раз так, чтобы кожа покраснела, а внутри что-то хрустнуло от боли, которую нельзя выговорить вслух.

Мыло пенилось легко, нежно, будто ласкало пальцы не руками, а воспоминаниями. Оно пахло земляникой — ярко, летом, беззаботностью. Так пахли дни, когда он ещё целовал меня в губы, а не только в висок, как старшую сестру, которую жалеешь, но не хочешь.

Я втянула этот запах глубоко — и тут же почувствовала, как под рёбрами заныло.

Он бы сказал, что это «простонародный аромат». Что настоящая леди использует мыло с лепестками чёрной розы, настоянное на лунной росе. То, что он заказывал мне из Лирриана. Захваченного им же, кстати… Я до сих пор помню, как на параде два года назад солдаты сбрасывали под ноги старому Императору черные, обгоревшие и порванные вражеские знамёна с чёрной розой. Это такая традиция.

Их проносили через весь город, чтобы бросить к ногам Императора.

Я отогнала воспоминания. Ни к чему сейчас это.

Вода начала остывать. Я не стала её подогревать. Пусть холод проникает под кожу. Пусть напомнит, что я больше не та, чьё тепло он искал в кошмарах.

Теперь всё вокруг пахло летом. Тем самым, которого у меня не было в этом году. Летом без тревог, без повязок, пропитанных чёрной магией, без ночей, проведённых на коленях у его постели, пока дракон внутри него рвался наружу, а я шептала: «Ты мой. Ты вернёшься ко мне».

Я читала, что когда дракон умирает в человеческом обличье, из него вылетает душа в виде дракона. И я боялась этого. Я видела ее… Видела его душу. Она рвалась из него, словно призрак, но я удерживала его руку, и дракон возвращался.

Я опустила голову под воду.

На секунду стало тихо.

Только стук крови в висках. Только пульс, который всё ещё помнил его имя.

Когда я вынырнула, вода стекала по лицу, как слёзы, которых я больше не имела права проливать. «Ты прекрасна теперь. Так почему же ты чувствуешь себя голой?» — спросила я у самой себя. Но я знала ответ на этот вопрос. Потому что красота — это не защита. Это приманка. И он уже видел её. Видел — и не смог удержаться. Его глаза вспыхнули янтарём. Он прижал меня к стене, как добычу, как свою собственность, как женщину, которую он потерял и теперь готов разорвать мир, лишь бы вернуть. Но ведь он не сказал: «Прости». Он не сказал: «Я люблю тебя». Он просто захотел. А желание — самая жестокая форма предательства, если за ним нет раскаяния.

Полотенца не было. Точнее, было. Но со вчерашнего дня оно еще не просохло. И я решила, что стесняться некого. Слуг здесь все равно нет. На пару километров точно здесь ни единой живой души!

Я вышла обнаженная из ванной, а взгляд по привычке метнулся на шторы. Обычно их задергивают, когда включают свет. Чтобы с улицы прохожим не было видно, что творится в доме. Но здесь нет прохожих.

Поэтому я решила не стесняться. Я подошла к зеркалу, глядя на себя, на свое тело, на свое лицо и на мокрые волосы, облепившие плечи.

И всё же… Когда я легла в постель, пальцы сами легли на живот — туда, где его ладонь лежала в ту последнюю ночь, когда мы ещё были мужем и женой. Это было… Мама дорогая! Это было год назад! Он ушел на войну год назад! Четыре с половиной месяца там… И ... почти летом... Нет, весной. Просто было уже тепло. Конец весны. Весной его привезли…

Я закрыла глаза. Тело помнило. Душа — нет. Но между ними пылало что-то тёмное, голодное, неугасимое. Словно я хотела, чтобы это повторилось…

Я пролетел над поместьем, видя, как в одной комнате горит свет. Поместье напоминало пустое и разрушенное сердце, в котором осталась последняя искра тепла, памяти и любви.

Я приземлился неподалеку, пробираясь по снегу сквозь заснеженные кусты к той стороне, где горел свет в ее комнате.

Шторы не были задёрнуты.