— Ты дракону это скажи! И про тактику, и про стратегию завоевания женщины! Скажи это тому, кто готов был овладеть ею силой! Сломать, заставить признать, что она всё ещё любит. Что любовь не умирает за три дня! Вот ему это и расскажи! Четыреста двадцать восемь… Четыреста двадцать девять! — рычал я, понимая, что не хочу ни есть, ни спать. Я хочу ее. Здесь. Рядом.

Тысяча!

Я встал. Выдохнул! Мышцы горели, как угли в костре, но это не помогло. Ни капли.

Потому что тело помнило другое — не отжимания, а её. Её шею под моими губами. Её дрожь под моими ладонями. Её стон, который я вырвал из неё, как признание в преступлении.

«Просто друг», — снова прошептало эхо ее голоса в черепе.

И я рассмеялся. Коротко. Жёстко. Без радости.

Друг, значит? Нет. Друзей у драконов не бывает. Бывают те, кого он не ест, потому что уважает. И те, кого он не ест, потому что брезгует. И горстки пепла. Но они дружить умеют плохо.

Я вышел из кабинета, не глядя на портрет отца. Его правила, его порядок, его «никаких принуждений» — всё это рассыпалось в прах, когда я увидел, как она стоит у окна, провожая чужого мужчину взглядом.

Она смотрела на него.

На него.

А не на меня.

И в этом взгляде не было ни страха, ни стыда. Была… уверенность. Жестокая, ядовитая, прекрасная. Она больше не та, что плакала в подушку, пряча лицо от зеркал. Она — огонь. Огонь, который я сам же и разжёг, обратив ее в пепел.

Я поднялся по лестнице, шаг за шагом, будто иду на казнь. Мои пальцы сами тянулись к двери её комнаты. Той самой, которую она покинула, сказав: «Навсегда».

Дверь не была заперта. Слуги, видимо, побоялись прикоснуться к её вещам. Или просто чувствовали — это святыня. Святыня предательства, боли и жертвы.

Но я осквернил ее своим присутствием. Я просто вошел в нее.

Внутри — тишина. Запах пыли, старого дерева… и она. Её запах. Горький чай, дым камина и что-то древнее, почти магическое — запах её кожи, её страха, её боли. Он въелся в стены, в ткань, в воздух. И он сводил меня с ума.

Постель не застелена, словно она металась в кошмарах. На трюмо — следы её пальцев и тряпка, которая прятала её отражение. В углу — смятое платье, будто она сбросила его в спешке, чтобы убежать от самой себя.

Я шагнул внутрь. Закрыл дверь за собой.

А потом опустился на колени у кровати, как молящийся перед алтарём.

Медленно, будто совершая святотатство, поднял её подушку. Прижал к лицу. Вдохнул глубоко, до боли в лёгких.

Её запах. Её тепло. Её слёзы, впитанные в ткань.

Я впился зубами в край подушки, сдерживая рык. В горле першило. Глаза жгло. Не от слёз — от ярости. От бессилия. От того, что я не могу просто взять то, что моё.

Я вспомнил вкус её губ — не сладкий, а горький, как полынь. Вкус обиды. Вкус боли. Но под этой горечью — жар. Жар, который ответил на мой, как пламя отвечает на пламя.

Я вспомнил, как напряглись мышцы в моих бёдрах, как ткань штанов едва не лопнула от жара, рвущегося наружу.

Я лёг на её постель. В её холодные простыни. Обнял её подушку, как замену её тела.

По спине пробежала чешуя — не от силы, а от муки. Когти впились в ткань подушки, разрывая её на клочья. Зубы сжались так, что на языке появился вкус крови.

Я представлял, как она лежит здесь. Как её волосы рассыпаются по подушке. Как её губы шепчут моё имя — не с любовью, а с проклятием. Она проклинает меня за то наслаждение, которым ещё задыхается её тело, предав душу и обиду.

Я представлял, как целую её шею. Как мои пальцы впиваются в её бёдра. Как она кричит — не от боли, а оттого, что больше не может притворяться, что ненавидит меня.

Жар внизу живота стал невыносимым. Ткань штанов натянулась, будто вот-вот лопнет.

Я не двигался. Лежал, как в гробу. Потому что знал: если встану — пойду к ней. А если пойду — не остановлюсь.

Я возьму её. Прямо там, в её доме, на грязном полу, как зверь. Я заставлю её признать, что она моя. Что всегда была. Что будет — даже если мир рухнет. А потом заберу её. Как добычу. Как трофей. И спрячу от всего мира. Чтобы никто не видел её красоты. Чтобы никто не посмел даже близко подойти к ней.

Дракон никогда не показывает настоящие сокровища. Он прячет их.

Но я сдержался. Как сдержался в комнате, когда дракон хотел её больше жизни.

Потому что в голове звенел голос отца: «Никаких принуждений! Это позорит честь мужчины и мундира!» Это правило въелось в меня, а сейчас жгло, словно раскалённое железо.

Я лежал.

Сжимал её подушку, пока костяшки не побелели.

Вдыхал её запах, пока лёгкие не начали гореть.

И ждал, когда боль станет сильнее желания.

Но она не становилась.

Потому что желание — это и есть боль. Боль без имени. Боль без конца. Боль, которая живёт во мне, как второй дракон — голодный, раненый, безумный.

И он не уйдёт, пока она не вернётся.