— Ты что здесь делаешь? — спросила она, и в её голосе не было ни дрожи, ни тепла. Только гордость и холод. Холод, который я заслужил.

— Это я спрашиваю: кто он? — вырвалось у меня. Это был не вопрос. Это был рык. Рык зверя, чья добыча ушла из-под носа.

— Ты следишь за мной? — её губы скривились в ядовитой улыбке. — С каких пор генерал превратился в шпиона?

Она медленно подошла ко мне, не боясь жара, исходящего от моей кожи. А я… я боялся. Боялся, что если протяну руку, она рассыплется, как пепел. Боялся, что если вдохну глубже, почувствую, как её душа уже не зовёт мою.

— Он — друг, — произнесла она, и каждое слово было как игла, вонзающаяся в то место, где раньше билось сердце. — Просто друг. А ты… ты для меня — никто.

Она сделала паузу, глядя прямо в мои суженные до щелей глаза — глаза зверя, а не мужчины.

— Мы в разводе, Иарменор. Ты сам привёз эти бумаги. Ты сам сказал, что я тебе больше не нужна. Так что не смей, — её голос дрогнул от ярости, — не смей врываться в мою жизнь, будто у тебя ещё остались какие-то права!

— Я имею право знать, кто ночью один на один в твоём доме! — прошипел я, чувствуя, как по спине пробегает чешуя. Чешуя — не признак силы. Признак боли. Признак того, что я теряю контроль.

— А я имею право на личную жизнь! — закричала она, сжав кулаки. — Месяц я сидела в четырёх стенах, потому что тебе было стыдно показать свою уродливую жену! А ты? Ты таскал по балам свою красавицу Эллен!

Она подошла так близко, что я чувствовал её дыхание. Оно пахло не страхом. Оно пахло свободой. И это сводило меня с ума.

— Так что убирайся, — прошептала она, и в этом шёпоте была вся её боль и ненависть. — Ты для меня — мёртв. И этот дом — последнее место на земле, куда ты имеешь право ступить.

Но я уже не слышал слов. Я слышал только пульс. Её пульс. Под тонкой кожей шеи. Как барабан перед казнью.

И дракон во мне знал: она всё ещё моя. Даже если она этого не хочет. Даже если я этого не заслужил.

Я не помню ничего, кроме своей руки, которая схватила ее за подбородок. А потом ее губы. Ее крик возмущения, который я подавил своим поцелуем.

Я никогда не целовал ее так. Так не целуют любимую жену.

Его рука впилась в мою шею — не чтобы прижать, а чтобы ограничить дыхание, заставить меня помнить: я живу только тогда, когда он позволяет, и я имею право дышать только ради него.

Это был поцелуй — наказание за то, что я еще не его. Поцелуй — жажда, которую он не мог утолить моими губами.

Он целовал с яростью зверя, который терял свою добычу слишком долго. Вкус его губ смешался с дрожью, что взорвалась внизу живота.

Я вскрикнула — или попыталась, — но звук утонул в его рту, будто он проглотил мой крик вместе с душой. «Она моя!» — сжималась его рука, пока его язык раздвигал мои губы, пытаясь вырвать из меня признание: «Да, я все еще твоя!».

Я билась. Ногти царапали его спину сквозь ткань мундира, в тщетной попытке вырваться. Но он только глубже вдавил меня в стену, прижав бедром так, что я почувствовала — он готов разорвать меня на части, лишь бы снова сделать своей.

Это был не поцелуй. Объявление войны всем моим попыткам забыть его. Каждое движение — жестокое, требовательное, без права на отказ. Он не спрашивал разрешения. Он восстанавливал порядок — тот, где я принадлежу только ему.

И самое страшное?

Моё тело предало меня. Оно отозвалось жаром на его ярость. Желанием на его жестокость. Предательским стоном, вырвавшимся из горла, как мольба: «Ещё… Ещё… Даже если это убьёт меня».

Он оторвался — резко, как будто сам испугался того, что наделал. Его глаза — янтарные, почти звериные — сверлили меня. Дыхание сбилось. Губы блестели в тусклом свете камина.

«Он сошел с ума!» — пронеслось в голове, а я все еще пребывала в шоке от случившегося.

Я почувствовала дрожь во всем теле. Поэтому сжала кулаки, чтобы он не видел, как подрагивают кончики моих пальцев. Он словно обнюхивал меня. Как зверь. Его дыхание скользило по моим волосам и обжигало мою шею, мою щеку.

— Ты думаешь, что поцелуй спасет то, что уже умерло? — спросила я, вытирая рукавом губы и все еще тайно дрожа под платьем при мысли о том, что у меня едва не снесло крышу от такой страсти.

— Нет. Не спасет, — произнесла я. — Уже нет! Нас ничего не связывает! Ни-че-го! Так что можешь считать этот поцелуй последним.

Он схватил меня за талию, дернув к себе так резко, что я едва не переломилась пополам. Я чувствовала его обжигающую страсть. Она скользила дыханием по моей шее… И я на мгновенье забылась… Забыла обо всем. О том, что мы бывшие. О том, что мы друг другу - никто.

Его рука коснулась пуговиц на моей груди. Когда она скользнула в под ткань, с наслаждением сжимая мою грудь, я опомнилась.