Его губы растянулись в улыбке — не злой, а голодной. Улыбке того, кто годами ждал, когда сможет снова почувствовать хруст костей под пальцами. — Или я дохну на тебя своим. И тогда от тебя останется только тень на стене. Как от того сержанта в Коллфраксе. Помнишь? Того, что тронул кухарку против её воли. Или ты дрых на лекции, когда там рассказывали обо мне?

Он схватил руку Морвета. Хруст — не один, а серия, как треск ломающихся веток под сапогом. Вопль боли оборвался на выдохе — Иарменор сжал сильнее.

Меня затошнило. Не от удара головой. От воспоминания: чужие пальцы на груди, дыхание на шее, запах пота и страха — его и моего, переплетённые в одно. Я сжала ладони в кулаки, ногти впились в ладони до крови — боль была спасением. Болью я цеплялась за реальность, чтобы не утонуть в том мгновении, когда его колено впилось между моих бёдер…

— Подумаешь, сломал пальчики трусливому мальчику, — прошептал Иарменор, и в этом шёпоте была нежность — нежность палача, который любит свою работу. — Зато точно служить не придётся. Ещё раз попробуешь заклинание — и я их вырву. Один за другим. Раньше, чем убью тебя. А это будет больно. Очень больно…

Он приблизил лицо к Морвету. Так близко, что их носы почти соприкасались.

— Ты слышал, что я делаю с теми, кто силой берёт женщину? — голос Иарменора опустился до вибрации, которую чувствовали кости, а не уши. — В Коллфраксе я стоял перед строем с его головой в руке. Он даже успел пару раз моргнуть товарищам. А я говорил солдатам: «Это — за честь мундира. За честь её. Так будет с каждым, кто осмелится нарушить это правило!».

Он резко вынес Морвета из комнаты. Дверной проём опустел — и в эту пустоту хлынул холод.

Я попыталась встать. Ноги не слушались. Колени подкашивались, будто кто-то вырезал из них кости и заменил тряпкой. Я упёрлась ладонями в пол — камень был ледяным, но я не чувствовала холода. Я чувствовала его: отпечаток чужих пальцев на шее, на груди, на бедре. Кожа горела там, где он касался. Горела, как будто на меня наложили клеймо.

Дверь захлопнулась. Запечаталась магией — золотистый узор вспыхнул на мгновение и погас.

— Сиди там! — донёсся голос бывшего мужа из коридора. Не приказ. Обещание. Обещание, что он вернётся. Один.

Я бросилась к двери. Ручка не поворачивалась. Я била кулаками в дерево — глухо, беззвучно, как рыба, бьющаяся о стекло аквариума. Потом сползла по косяку, прижимая разорванное платье к груди. Перед глазами поплыли пятна — не от удара, а от адреналина, выжженного дотла. В ушах стоял звон. В горле — привкус крови и горечи.

Он не успел. Он ничего не успел.

Я повторяла это как мантру, но тело не верило. Тело помнило каждую секунду: как его дыхание обжигало шею, как пальцы впивались в талию, как колено раздвигало ноги… Тело предавало меня — дрожало, покрывалось холодным потом, а внизу живота пульсировала не боль, а стыд. Стыд за то, что я не смогла отбиться. Стыд за то, что часть меня всё ещё ждала спасения. Стыд за то, что я радовалась, когда услышала этот грохот.

Меня стошнило. Желчь хлынула на пол — горькая, кислая. Я прижала ладонь ко рту, чувствуя, как дрожат пальцы. Волосы прилипли к влажной шее. Я обхватила себя руками — но прикосновение собственных ладоней казалось чужим. Осквернённым.

Дверь открылась.

Сапоги. Чёрные, начищенные до блеска. На них — следы снега и чего-то тёмного. Крови?

На меня обрушился мундир — тяжёлый, пахнущий дымом, кориандром и прошлым. Тепло ударило в лицо, как пощёчина. Я впилась пальцами в сукно — не чтобы прикрыться, а чтобы почувствовать. Чтобы убедиться: это реальность. Это он.

Я подняла взгляд.

Иарменор стоял надо мной — не на коленях, не с распростёртыми объятиями. Он стоял, как стоят над раненым зверем: готовый помочь, но не утративший бдительности. Его глаза уже не горели янтарём — вернулись сапфировые глубины, но в них плавали искры. Искры того, что он сдерживал.

И в этот момент я поняла: я боюсь его больше, чем Морвета.

Не потому что он жесток. А потому что я хочу, чтобы он был жесток ради меня. Хочу, чтобы он убил. Хочу, чтобы он разорвал его на части. Хочу, чтобы мир знал: тронув меня, ты подписал себе приговор.

Это желание было грязнее любого прикосновения Морвета.

Пальцы бывшего мужа скользнули под мой подбородок. Не требовательно. Осторожно. Как касаются сломанного крыла бабочки. Большой палец провёл по скуле — там, где Морвет ударил меня, укладывая на пол. Прикосновение обожгло.

Он не спросил: «Ты как?» Не стал утешать, что всё хорошо. Иарменор просто молчал.

Молча, в совершеннейшей тишине, он поднял меня на руки и отнёс в комнату.

Меня пугало его молчание. Он словно злился на меня… Я чувствовала, как от него исходит злость. И она меня пугала.

Слова застряли в горле, сплетённые из стыда, облегчения и чего-то тёмного, что шевелилось глубоко внутри: «Забери меня. Спрячь. Сделай так, чтобы никто больше не посмел прикоснуться».