Музыка играла, но я слышал только стук собственного сердца — глухой, как удар кулака по гробу.

Я ждал, когда она закончится. Ждал, когда можно будет вырваться из этой клетки из шёлка и лжи.

— Тише! Тише! — воскликнул хозяин. Оркестр замолк. Гости оживились, глядя на меня с улыбками, будто ждали цирка.

— Я бы хотел, чтобы господин генерал, который почтил нас своим присутствием, произнёс речь… Мы все так переживали за его здоровье! Так что право первому произнести тост принадлежит нашему гостю!

Зал одобрительно закивал. Слуга спешил ко мне с бокалом. Я взял его — хрусталь холодный, зато вина налили, можно сказать, с горкой.

— Это не я победил смерть! — произнес я. — Смерть победила она. Моя жена. Она сидела возле моей постели, держала меня за руку, меняла повязки, пропитанные гноем проклятия…

Какая-то дама подавилась, прижав руку ко рту.

— Я поднимаю этот бокал не за свои подвиги. А за подвиг одной женщины. Моей жены, — произнес я. — За нее. Она отдала все, чтобы я был здесь. Она мыла мои раны, пока вы прятались за запертыми дверями. Она целовала мои пальцы, пока вы обсуждали, кто займёт моё место. Она плакала в тишине, пока вы готовили речи о моей храбрости!

Гости изумленно переглядывались, словно ожидая услышать несколько иное. Но все равно пытались изобразить приветливые улыбки.

Я знал, что об этом не станут писать в газетах. И что она об этом никогда не узнает. Но я чувствовал, что я должен был это сделать.

— Когда все отказались от меня — врачи, слуги, даже родные — она осталась. День и ночь. Без сна. Без надежды. И именно поэтому её сейчас нет здесь.

Я резко отодвинул руку Эллен, которая в этот момент попыталась встать рядом — будто её присутствие могло стереть правду.

Она не шевельнулась. Не сказала ни слова. Только её пальцы побелели, впившись в шёлк перчатки. В её глазах не было слёз — только лёд. Лёд предательства. Потому что она поняла: я не вернулся к ней. Я никогда не был с ней. И не буду.

— Этот тост в ее честь, — продолжил я, глядя прямо в глаза тем, кто осмеливался судачить за моей спиной. — В том, что я - выжил, нет моей заслуги.

Я сделал паузу. Воздух стал густым, как смола.

И в этот момент я осознал. Разве не настоящая трусость в том, чтобы потакать капризам общества? Когда генерал говорит то, что от него ожидают услышать? Стоит рядом с той, которую хотят с ним видеть?

— А вы, дорогие мои, говоря армейским языком, — усмехнулся я, глядя поверх голов на перья, шляпки, диадемы, лысины и парики. — Даже обосрались навестить меня, испугавшись проклятия!

— Фу, как неприлично, — фыркнула пожилая дама.

— Совершенно с вами согласен! Неприлично делать вид, что вы оскорблены, когда вам сказали правду в лицо! — с усмешкой согласился я.

Я рассмеялся. Один из всего зала. Коротко, жёстко, без радости.

Сделал глоток. Вино было горьким. Или оно таким мне показалось. А потом поставил его на поднос слуге.

— Всего хорошего! Я отпраздную этот день с той, которая это заслужила! — произнес я, направляясь к выходу.

В правилах отца не было пункта «Веди себя как лицемер!». Так что формально я ничего не нарушал!

На миг мне показалось, что в воздухе пахнет горьким чаем и дымом камина — её запах. Тот самый, что грел меня в лихорадке, когда мир рушился, а она шептала: «Дыши, Иарменор…». Но это была лишь иллюзия. Её здесь не было. И это была моя самая большая боль — не то, что я потерял её. А то, что я сам её выгнал.

Я вышел под гробовое молчание зала. Нет, конечно, кто-то жиденько хлопал. Но мне было плевать.

Подойдя к Тому, я отпустил его домой, а сам взмахнул крыльями и направился к поместью Алиры.

Дракон рвался к ней, словно душа, которая уже опережает тело. Каждый взмах — боль от того, что она не рядом. Каждый вдох — её имя.

Я приземлился на знакомой полянке. Снег хрустнул под лапами. Но шагов я не слышал. Слышал только стук собственного сердца — глухой, как удар кулака по гробу.

Её дом. Окно. Тусклый свет.

И черная карета у крыльца.

Кучер дремал, превратившись в снежный сугроб. А из двери вышел он. Мужчина. Длинные светлые волосы. С улыбкой на лице. Он обернулся, посмотрел на окно — и сел в карету.

За стеклом, в свете свечи, стояла она. Алира. Провожала его взглядом.

«Что за червь осмелился касаться того, что принадлежит мне?!» — заревел дракон внутри, и жар хлынул в горло, готовый вырваться пламенем.

Я не помнил, как оказался у двери. Не помнил, как сорвал её с петель. Помнил только запах — чужой, мужской, въевшийся в её дом.

Распахнув дверь, я увидел, как она вскочила с кресла. В её глазах мелькнул испуг. Но тут же — лёд. Лёд возмущения.